Александр Афанасьев 
Год колючей проволоки

Период распада – 2

Текст предоставлен правообладателем. http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=643985
«Год колючей проволоки  /  Александр Афанасьев»: Эксмо; Москва; 2011
ISBN 978-5-699-50572-2
Аннотация

Ошиблись древние пророки! В 2012 году конец света не случился, и счастливое человечество (точнее, лучшая его часть) продолжало наслаждаться прелестями мирной жизни. Правда, война на Ближнем Востоке не прекращалась ни на минуту — темные афганцы никак не желали осознавать необходимость демократии и придумывали все новые способы уничтожения своих освободителей, кровавый иранский режим упорно не хотел рушиться под тяжестью своих преступлений, да и в целом крестовый поход против терроризма несколько затягивался. А тут еще и Турция внезапно решила восстановить Османскую империю, и Россия вдруг вспомнила о том, что когда-то была сверхдержавой. Но США — светоч мировой демократии — доблестно продолжали противостоять новым вызовам, посылая своих солдат в разные концы неспокойного мира и не замечая мину замедленного действия у собственного порога…

Александр Афанасьев
Год колючей проволоки

Нельзя позволить ядовитым змеям устроить гнездо у тебя в саду даже при наличии молчаливого договора о том, что они вместо ваших будут кусать соседских детей. В конце концов они вернутся и покусают вас и ваших детей.
Генерал Дэвид Петреус

На протяжении XX века война не прекращалась ни на миг. Ожидая эпоху всеобщего благоденствия, на самом деле мы вступили в эпоху войн. Впрочем, XXI век сулит нам еще более страшные испытания. Палестина, Афганистан, Ирак, Сомали, Чечня — все это примеры нового типа войны.
Непрекращающейся войны.
Размышления о современной войне. Автор

Пролог
Год, следующий за концом света

Две тысячи тринадцатый год от Рождества Христова потом назовут годом колючей проволоки. Счастливо избегнув конца света, предсказанного индейцами майя в конце 2012 года — может, у них просто воображение закончилось, а может, они видели в этой жизни что-то, что не видим мы, — человечество бросилось покупать колючую проволоку. В этом году силы стабилизации в Афганистане решили испробовать новую тактику конфликта, основанную на изоляции районов, контролируемых моджахеддинами, талибами, и воспрещении свободного перемещения в районы, контролируемые властями. Для изоляции применялись самые разные средства — от ракет «Хеллфайр» с «Предаторов» до колючей проволоки, которой опутали, а где и не в один ряд, дороги, кишлаки, города. Афганистан был не единственной страной в мире, где колючая проволока была востребована. Люди, избегнув конца света, научились бояться собратьев своих.
Год колючей проволоки…

23 мая 2015 года
Бывшая Украина
Киев, проспект Степана Бандеры
Американская зона оккупации
Майор Советской Армии в отставке,
173 ООСпН Владимир Тахиров
Ветеран боевых действий в Демократической Республике Афганистан

Вне зоны доступа
Мы не опознаны.
Вне зоны доступа.
Мы дышим воздухом.
Вне зоны доступа.
Вполне осознанно.
Вне зоны доступа.
Мы…
Город 312

Вне зоны доступа мы…
Майор Владимир Тахиров, уволенный из рядов вооруженных сил в девяносто седьмом году за то, что написал рапорт на имя министра обороны, где указал несколько схем расхищения военного имущества своими сослуживцами, а до этого изгнанный из рядов спецназа за то, что ударил полковника, в пьяном угаре посылавшего на смерть его и его пацанов, проснулся, как и обычно, — с первыми лучами солнца, с рассветом.
Он проснулся так, как просыпаются дикие звери — просто открыл глаза и замер, вслушиваясь в тишину, в едва слышный шелест штор у открытого окна, в легкое, сонное дыхание женщины рядом с ним, в шум ранних машин на проспекте. Он прислушивался, принюхивался, стараясь уловить хоть самый малый намек на то, что дело плохо, — легкий шорох, посторонний запах, отсутствие шума под окнами, которое могло говорить о том, что улица перекрыта, приближающийся шум вертолетных лопастей — у американцев в последнее время появились малошумные транспортные машины, можно не заметить, пока поздно не будет. Но ничего этого не было — только едва слышный шум за окном да дыхание. Майор полежал так еще какое-то время, потом аккуратно поднялся на руках, стараясь не разбудить спящую рядом женщину, — и ловко выпрыгнул на ковер. Почти бесшумно пошел в ванную, по пути не забыл проверить, закрыта ли дверь.
Дверь была закрыта.
Намыливаясь под душем, майор понял, что стареет. После вчерашнего, когда ему немало пришлось лазать по чердакам и подвалам, мышцы так и не восстановились, остатки молочной кислоты были в них и поныне, причиняя боль.
Да… Не мальчик.
Мальчишками они были тогда, в Афганистане — удивительно, но в СССР даже в спецназе были срочники! Он попал в спецотряд, потому что на него обратили внимание в военкомате: идеальный немецкий, потому что мать учительница немецкого в средней школе, и посредственный английский, потому что немецкий он изучал дома, в порядке факультатива, так сказать. Плюс — взрослый норматив «кандидата в мастера» по биатлону. Надо сказать, что в спецназ тогда подбирали по несколько другим критериям, нежели сейчас. Ценились не габариты и спортивные достижения по рукопашному бою — а знание языков и спортивные успехи по дисциплинам, требующим длительного и упорного приложения сил — бег на стайерские дистанции, лыжи, биатлон — вообще великолепно. А два языка — это просто находка, потому что два иностранных языка являлись минимумом для солдата советского спецназа, а за два года службы можно выучить и третий — и тогда получится вообще полиглот, будет, чем похвастаться на смотре. Да вот только не дали ему французский поучить…
После курса молодого бойца их сразу перекинули в Чирчик. Одна из самых страшных школ доподготовки в Советской Армии, с постоянным голодом, с марш-бросками под палящим солнцем, с обмороками от солнечных ударов, со стесанными до костей пятками. Во время длительных марш-бросков под палящим солнцем и с полной выкладкой в этой спецшколе умирали люди. Упражнения были самыми разными. Провинившихся расстреливали — давали лопату и заставляли копать себе могилу в каменистой земле. Когда могила была готова — стреляли холостыми…
Первым комбатом у них был Ялдаш Шарипов, по национальности узбек, кличка Бай. Командир жесткий, но правильный, побывавший в Афганистане и учивший тому, что действительно было нужно там. И даже больше — например, каждый вечер он ставил каждой из рот задачу украсть что-либо у другой роты — что-то из документации, дневального, иногда ставилась задача украсть знамя отряда. В итоге — в ночное время вместо сна все дежурили, а если кому-то все же получалось потерять что-то, пропустить воров, то провинившихся ждал марш-бросок под палящим солнцем в полной боевой выкладке. В основном отряд состоял из призывников с Кавказа и Средней Азии, но Тахирова, на четверть русского, на четверть узбека, наполовину немца, в отряд взяли, благо он был таким же, как и все, чернявым и смуглым. Потом ему и дали кличку Узбек, словно в насмешку, за четверть его узбекской крови, но кличка прилипла, и больше Тахирова по-другому никто и не звал.
Потом Тахиров не раз с благодарностью вспоминал майора Шарипова. Пусть и тридцать с лишним лет прошло, и ему самому уже — пятьдесят, но уроки Шарипова до сих пор ценны и действенны…
В Афганистане они стояли под Кандагаром — оперативная зона Юг, один из самых страшных участков. Пустыня и плоскогорья, для караванов — сущее раздолье. От Кандагара к пакистанской границе ведет «американка», отличная, построенная то ли британцами, то ли американцами дорога, а там совсем рядом — порт Карачи, через который в Пакистан прибывают оружие и подкрепления для моджахедов. И даже если начнется вторжение — оно начнется именно отсюда, потому что здесь — самый короткий и не прикрытый горами путь для удара.
И они здесь стояли. Неделями пропадали в пустыне, брали караваны. Выстроили вокруг Кандагара многоэшелонированную систему обороны, на которой сложили немало голов духи. Патрулировали на вертолетах…
Когда распался СССР — перед Тахировым, как и перед всеми другими офицерами, встал выбор — что делать дальше? Кому присягать? На этот вопрос не так-то просто ответить, как кажется. Их вывели после войны в Азербайджан, сам он был на четверть русским, на четверть узбеком и наполовину немцем, имевшим право выехать в теперь объединенную Германию. А родился он в Киеве, на Украине — или в Украине, как сейчас принято говорить. Нормально? Вот и реши тут…
Решил — как и многие другие, присягнул России. Знать бы тогда…
Иногда он долго думал. Над тем, как прошла его жизнь, с кем и как он воевал, и самое главное — ради чего? Ради чего они воевали, если результатом — вот это?! Что же они сделали не так, ведь они воевали честно и храбро, и ни один не дрогнул и не побежал?
Из спецназа его турнули в девяносто шестом — в те дни они стояли в Грозном, крупные силы боевиков ворвались в город. Первым делом захватили вокзал, буквально смяв его защитников — там боевикам кто-то оставил подарок — вагон гранатометов и огнеметов. Тогда он, уже будучи майором, не взял грех на душу, отказался исполнять приказ — покидать укрепленные позиции и идти на деблокирование окруженных неподалеку чеченских ментов — без связи с ними, без бронетехники, без поддержки, безо всего — просто сказал открытым текстом по рации, что остается на позициях и никуда не пойдет. А в ответ на визгливый крик непонятно откуда взявшегося на частоте «командующего» — просто послал его по известному адресу.
Тогда они выстояли. Оружия и патронов было достаточно — у них в комендатуре комендант запасливо приберег по двадцать БК на ствол, была и жратва. Не было воды — ночами, когда немного затихало, самые отчаянные ползли за несколько десятков метров к канаве и черпали там грязную, вонючую воду, а потом ползли обратно. Ее было немного, этой драгоценной влаги, хватало только раненым — но они тогда выстояли. И он выстоял, — когда отдавший идиотский приказ полковник орал на него, он еще терпел. Но когда он схватил его за погон, пытаясь сорвать, — он сделал шаг вперед и резко, как в пацанской драке, ударил коленом в пах — так что не ожидавшего этого полковника просто вывернуло наизнанку, и весь тот обильный обед под водочку, который он скушал на Северном, извергся наружу…
Иногда он сравнивал — эту войну и ту. Эта была какой-то не такой, чистенькой… и одновременно подлой. Там, в Грозном, они воевали, и воевали до этого в зеленке, они схватывались с врагом на равных, убивали и умирали. Их врагом были бородачи — молодые, нечесаные, заросшие бородами дурнопахнущие фанатики, которые так привыкли грабить, что больше ничего и не видели, кроме этого. Их врагами были офицеры — такие же офицеры той же самой Советской Армии, как и они сами — иногда по связи они выходили друг на друга, расспрашивали, где и кто служил, вспоминали. Ходили слухи, что где-то ходили и на нейтралке вместе пили водку, стараясь забыться, уйти и не видеть всю эту грязь и мерзость, в которую их втаптывала родная страна. Были и волчата — совсем еще неподросшие пацаны, взявшиеся за автомат; в Чечне был культ оружия, культ силы, там мать никогда не приедет в отряд забирать своего сына, как бы плохо ни воевал его командир — а плохо воевали к тому времени почти все, опытных повыбили. И вот эти волчата, только и знавшие «Аллах Акбар!» — смело бросались вперед, паля из автомата, они готовы были умереть, но забрать на тот свет с собой одного-другого ненавистного им русиста, они больше всего зверствовали над захваченными в плен молодыми русскими солдатами, вымещая на них свой щенячий, глубоко спрятанный в душе страх. Эти были будущим… если те волки были настоящим, они были все же людьми, хоть волей судьбы и брошенные по ту сторону баррикад — то эти были будущим, жестоким и кровавым будущим. С ними же не сядешь на нейтралке с бутылкой, не вспомнишь старые дела — эти будут зубами рвать, и не только военных, — всех, кто им попадется под руку…
Но та война — с разорванным трассерами небом, с мельканием серых теней в оконном проеме, с болотно-зеленым светом в ночном прицеле, со сбивчивым бухтением-хрипом по рации, со стоном раненых на вот уже третий день как обложенном со всех сторон блоке — та война была для него близкой, простой и понятной, такой, какой и должна быть война. И вторая война, которую он уже пропустил, была понятной — просто первый раз их предали, второй раз — нет, и они победили. Добили гадину.
А эта…
Тихая и жестокая, с множеством смыслов, которые невозможно понять, с отсутствием видимого сопротивления, с правильными словами и мерзкими делами. Американцы и поляки сами старались не воевать — они послали на самые грязные дела людей из дивизии Бандеры, дивизии Шухевича или вспомогательной полиции. На улицах Киева было относительно тихо, если не считать блок-постов, да и их было немного, но это было только видимостью. Надо было помнить, что за тобой постоянно следят, что, может быть, именно за тобой следит объектив камеры беспилотного летательного аппарата или самолета разведки и управления, висящего над городом. Киев стал городом тихой, сочащейся из всех щелей злобы и ненависти — где одна половина города ненавидела другую, и одни считали других пособниками оккупантов, а другие первых — азиатским быдлом. В этом теперь был весь Киев — некогда древний, элегантный, раскинувшийся по обеим берегам Днепра город с каштанами, с Крещатиком, с мостами и с пляжами, очаровательными девушками. Когда началось — Киев почти не пострадал, по нему не наносили ударов, в отличие от Одессы, Севастополя, Донецка или Харькова — но как-то так получалось, что он пострадал при этом больше всех. Оккупантам удалось убить душу Киева, превратив его из того, что было — в город взаимной тихой ненависти, в город, где живут глубоко чужие и даже чуждые друг другу люди.
Вот за это Тахиров оккупантов простить и не мог.
Хотя иногда и задумывался — а может, это не американцы с поляками, может, это они сами убили свой родной город, точно так же, как убили до этого родную страну. Может быть, и так… нельзя безнаказанно убивать родной город и родную страну… и нет им прощения за то, что они сделали. Каждый выгребает по делам его.
Приняв десятиминутный ледяной душ, он оделся — привычка, терпеть не мог быть неодетым, потому что могло получиться так, что в любой момент придется спасаться, — прошел на кухню, поставил на газ сковородку. Газ, как ни странно, был — Россия продолжала поставлять его. Может быть, так и лучше.
Когда на масле зашкворчали разбитые яйца, на кухню вошла она. Он бы не хотел этого сейчас, потому что чувствовал себя виноватым перед ней и не знал, что ей сказать. Получалось так, что он ее использовал и бросил — да не только бросил, но еще и подставил. Это было подло… и никакой оперативной необходимостью тут не отговоришься…
— Уходишь? — спросила она.
— Да… — коротко ответил он, смотря, как на сковородке застывает бело-желтый узор.
— Надолго?
— Не знаю…
Она пододвинула колченогую, оставшуюся на этой сверхсовременной кухне еще с давних времен табуретку, села так, чтобы смотреть ему в глаза. Она была выше его на голову, при этом училась на три класса младше… в школе над ними постоянно насмехались из-за этого, и смотреть ему в глаза было сложно, тем более что он этого не хотел.
— Зачем все это?
Он не ответил.
— Ах, да… Восточный мужчина… Я совсем забыла. Когда надо — пришел, когда надо — ушел. Извини…
— Ничего… — тяжело сказал он, чувствуя, как давит в груди.
— Может, хватит?
— Что ты предлагаешь?
— Давай уедем! Куда-нибудь… ты же немец, тебя в Германии примут. Куда угодно уедем, я с тобой поеду.
— А это — что?
— Да черт с ним! Черт с ней с квартирой, со всем…
— Я не про это…
— А про что?
— Про то, что за окном.
Она отвернулась.
— Опять…
Он ничего не ответил, просто нечего было.
— Что тебе нужно? Что тебе нужно от жизни, Вова?! Ты как одинокий волк, тебе это все не надоело? За кого ты воюешь, посмотри! Посмотри — вот им ничего не нужно. Им ничего от тебя не нужно, понимаешь, и жертвы твоей — им от тебя тоже не нужно. Если тебя убьют, то просто растворят в кислоте, и ничего от тебя не останется на земле, ты это понимаешь!? И от меня — тоже ничего не останется! Ты воюешь за свои мифы, за тени прошлого, за призраков! За историю, которая поросла быльем! Давай уедем!
Он ничего не ответил. Он просто сидел и смотрел перед собой — и очнулся, вернулся в этот мир только тогда, когда в кухне отчетливо запахло горелым…
— Вот что… Давай уедем. Только не в Германии, в Ростов… Не хочу в Германию.
— Правда?
— Правда.
— Правда-правда?
Он не принял ее игривого тона.
— Слушай внимательно и запоминай. Продай все, что можешь продать за день. Потом — перебирайся через границу, это можно сделать. Не бери с собой никакого оружия, не надевай никаких золотых украшений, просто держи их с собой. Оденься похуже, чтобы не привлекать к себе внимания. В Ростове, как приедешь, придешь по адресу: Задонская, девятнадцать, спросишь Витьку Хребта. Запомнила — Задонская, девятнадцать, Витька Хребет. Он знает, что делать, мое имя можешь даже не упоминать.
— А ты?
— Мне нужен один день. Потом я приеду. На самом деле — хватит. Последняя гастроль.
— А сейчас — нельзя?
— Нет, лягушка-путешественница, нельзя. У меня сегодня дело. И его откладывать нельзя.
— Но ты точно приедешь?
Он улыбнулся.
— Точно. Теперь мне есть, ради чего возвращаться…

Когда он уходил — она стояла у окна в подъезде, проводила его взглядом, пока он не вышел в арку, ведущую на проспект Степана Бандеры. Потом вернулась домой, порылась в одном из ящиков стола, вытащила старый аппарат сотовой связи — она говорила, что телефон сломан, хотя это было не так. Вставила аккумуляторную батарею. Потом набрала номер, который помнила наизусть, — номер сотового своего куратора в департаменте по борьбе с терроризмом киевской полиции безопасности. Подождала, пока не минет десять гудков, — обычная мера предосторожности. Потом щелчок дал понять, что ее слушают.
— Мария Ковалевская, — отчетливо произнесла она.
Трубка какое-то время молчала — к ней был подключен голосовой анализатор, и она перебирала записанные в памяти профили, устанавливая личность позвонившего.
— Я слушаю вас, — наконец отозвался куратор.
— Узбек только что ушел от меня. Он готовит террористический акт, сегодня. Приглашал меня в Ростов, говорил, что отойдет от дел.
— Место и время?
— Не знаю. Я не рискнула расспрашивать.
— Хорошо. Сообщение принято, вам перезвонят.
В трубке забились гудки отбоя…

Майор Владимир Тахиров, он же Узбек, совершил ошибку — одну, но в его положении крайне грубую и недопустимую. Он приехал в родной город, где родился и вырос, он обзавелся подлинным аусвайсом и служебным удостоверением сотрудника полиции порядка. Он был никем, тенью в этом городе, одной из многих. Но вместо того, чтобы просто снять квартиру, он пришел к той, которую знал еще со школьных времен, пришел — и ему даже в голову не пришло поинтересоваться, а чем она живет, и как сумела сохранить свою довольно дорогую квартиру в центре и свое дело. Просто в его понимании детство и юность были чем-то святым, неосязаемым и святым, чем-то светлым, кардинально отличающимся от того, что было сейчас вокруг. Ведь совсем без светлого, без хорошего жить нельзя, он и воевал-то за то, чтобы вернуть тот самый, правильный и в чем-то наивный мир своего детства и юности.
Так он попал в сеть, сплетенную в Киеве полицией безопасности. Эта сеть была плотной, и в ней были самые разные люди — ведь в Киеве давно уже не было места правде, добру, верности, в нем выживал только тот, который имел прикрытие, крышу  — от полиции, от государства, от американцев, наконец, от диаспоры. Узбек потерял осторожность, утратил бдительность — и сегодняшняя акция должна была провалиться. Вот только на той стороне играли такие же негодяи, какой была и Любовь Щичко, одинокая женщина и коммерсант из Киева, торгующая продуктами питания, она же осведомитель полиции безопасности, оперативный псевдоним Мария Ковалевская, псевдоним прикрытия соответствует настоящему имени, личный номер 011139124, статус — вполне надежна…

Что такое один украинец?
Партизан
Что такое два украинца?
Партизанский отряд
Что такое три украинца?
Партизанский отряд с предателем…

Генерал войск полиции (обращение «пан куринный» упорно не приживалось, умники произносили его исключительно как пан куриный, издеваясь над украинским языком и достоинством украинского офицера) Олесь Стыцюра был довольно молодым для своей должности — сорок один год — выходцем из Львова. Он хорошо знал русский, польский и английский языки — потому что в молодости был гастарбайтером в Европе, пока лавочку не прикрыли. Потом — делать было нечего — он устроился в полицию, довольно быстро дослужился до майора — просто он знал, где хапнуть, и всегда делился с начальством — а оно ценило молодого и пронырливого полицейского. Когда он только начинал, у власти в стране были еще «оранжевые» — и поэтому он записался в националисты, стал адептом фашиствующего Олега Лежебока. Когда же на улицах Львова появились бронеколонны освободителей  — он одним из первых прибежал в ратушу, где расположилась польская комендатура, рассказал о предках, погибших при оккупации страны Красной Армией, и выразил самое горячее желание служить в миротворческих силах или где-нибудь еще, где он будет нужен. Поляки довольно быстро пробили его по базе — а база была, большинство националистических движений на Украине финансировались из фондов, за которыми стояли польская, британская и американская разведки, — выяснили, что майор Стыцюра действительно националист со стажем. Прямо в ратуше его повысили до полковника и сделали заместителем начальника львовской полиции порядка — начальником все же был поляк. Такие люди были нужны в новой Украине.
Потом он сделал еще один шаг наверх — по программе обмена его отправили на шестимесячные курсы переподготовки полицейских не куда-нибудь, а в академию ФБР в Квантико, штат Виргиния. Тамошние преподаватели — а Стыцюра учился лучше других исключительно потому, что лучше остальных понимал язык, — все же разглядели его сущность и сделали отметку в личном деле «склонен к противоправному поведению, для работы в органах правопорядка не годен». Но других полицейских для полиции нового украинского государства брать было неоткуда, да и в Киеве на постах было немало людей, кто помнил Стыцюру как любезного молодого человека, всегда готового поддержать материально начальство. По возвращении ему присвоили звание генерала полиции и назначили сразу на должность заместителя начальника Киевского управления полиции безопасности — начальника департамента по борьбе с терроризмом. Должность не то чтобы очень хлебная, да еще и проблемная, но чтобы быть назначенным на другую — надо «занести», а достаточного количества денег у Стыцюры не было. Начальство на то и рассчитывало — ничего, парень сообразительный, накопит и занесет. Он копил…
Когда генерал Стыцюра — по должности ему полагался бронированный «Субурбан» и эскорт из двух бронемашин — прибыл в управление, расположенное на Львовской и окруженное со всех сторон блокпостами — навстречу ему прямо в вестибюле кинулся один из его офицеров, Николай (Мыкола) Беленко, которого он сам лично знал еще по Львову и сам тащил из грязи как верного и преданного человека.
— Пан генерал!
— Ну что…
У Стыцюры болела голова — полночи он провел в борделе. Этот бордель был открыт в бывшем дворце пионеров, и просто так с улицы в него было не зайти. Это был своего рода офицерский бордель, и карточка-пропуск туда означала, что ты приближен к самым верхам миротворческих сил и гражданского корпуса реконструкции, такой карточкой те из украинцев, у которых она была, гордились. От обычных борделей этот отличался уровнем — все пристойно, дамы в платьях, а не в белье, шампанское, музыка, приятная обстановка в нумерах, но самое главное — контингент. Сюда всегда стояла очередь на трудоустройство, потому что работы в Киеве было мало, а красивых девушек — много, и все они хотели подзаработать. Отсюда — если хорошо будешь работать — была прямая дорога либо за границу, либо, если очень повезет, можно и подцепить кого-нибудь. Клиентурой здесь в основном были мужчины среднего и старше среднего возраста, в основном американцы, у поляков свои «лежбища» были, и эти американцы, задолбанные политкорректностью, запуганные возможностью исков о харассменте, измотанные семьями и местными американскими дамами, которые не очень-то заботились о своем внешнем виде и требовали принимать их такими, какие они есть, — так вот, эти американские мужчины были просто в шоке от красоты и энтузиазма в постели местных дам. Многие спускали в борделях большую часть своего немалого жалования, а кто-то и решался на развод…
Что же касается генерала Стыцюры, то, постоянно посещая бордель, он преследовал сразу три цели. Первая — это быть на виду, крутиться в обществе американцев, совершенствовать английский, заводить контакты — короче, делать все, чтобы тебя запомнили. Это может в будущем очень сильно пригодиться — некоторые из местных, которые начинали в Ираке и проявили себя лояльными и сообразительными парнями, получили грин-кард и теперь служат здесь, в миротворческих силах. Возможно, это поможет при назначении на новую должность, возможно… Да многое здесь возможно, война — это всегда окно возможностей, как модно сейчас говорить — только не зевай!
Второе — бордель был не только местом, где можно было удовлетворить свои сексуальные потребности, здесь можно было и неплохо заработать. Постепенно бордель превратился в своего рода мужской клуб по интересам — например, вчера ему удались сразу две сделки. С Веславом, польским полковником из миротворцев, он договорился о продаже крупной партии спиртного, которое перехватили его расторопные подчиненные и чисто теоретически должны были вылить или переработать на охлаждающую жидкость. Второе — он встретился с Генри из корпуса реконструкции и договорился об отправке в Штаты очередной партии детей. Здесь было много детей, потерявшихся, отставших или потерявших родителей, бездомных… и при этом это были белые, довольно здоровые, не отягощенные плохой наследственностью дети. Сам Стыцюра удивился, когда узнал, что американцам нужны дети, да еще по таким ценам, — если бы ему не назвали цену за одного ребенка, он бы сам назвал цену ниже раз в пять, потому что в его понимании от детей одни проблемы. Иногда американцам нужны были просто дети, чаще всего — мальчики, иногда — дети с определенной группой крови, иногда они забирали образец биоматериала от ребенка и через некоторое время говорили — подойдет или нет. Полиция безопасности постоянно держала в особых лагерях какой-то фонд детей; если они не подходили американцам — их просто вышвыривали за ворота, если подходили — продавали. Стыцюра не мог понять, зачем нужны были именно мальчики, вот румынам и полякам, например, нужны несовершеннолетние девочки, это понятно для чего — а мальчики? П…ров, что ли, ублажать? Впрочем, это их дело, платят — и платят…
Третья причина, почему Стыцюра ходил в бордель, — это комплексы и уязвленное самолюбие. Когда он работал гастарбайтером, он видел немало роскошных женщин, которые проходили мимо него, кривя нос. Когда он работал полицейским в Львове — ему перепадало от уличных проституток, но все это было не то. И лишь здесь, когда красивая женщина покорно вставала перед ним на колени, он ощущал себя удовлетворенным и полностью довольным жизнью. Черт, только ради этого стоило жить…
Но голова все-таки болела. Не стоило вчера смешивать — сначала он тяпнул виски, а потом шампанским отлакировал…
— Пан генерал, сообщение по красной категории.
— Пошли в кабинет.
Охрана из какой-то польской частной военной компании — черные очки, короткие рукава, как у израильтян, короткие автоматы «Берил», на восемьдесят процентов слизанные с «АК», но очень удобные, остались в вестибюле. В этом здании генералу Стыцюре теоретически опасаться было нечего.
В отличие от всех остальных офицеров такого ранга, у которых в приемной сидела молоденькая студентка из Академии безопасности, которую можно было использовать… во всех смыслах, у генерала Стыцюры в приемной сидел мужчина еще старше его. Все дело было в том, что за удовлетворением своих половых потребностей генерал ходил во Дворец пионеров, а вот иметь в приемной шпионку не хотелось, пусть даже эту шпионку можно с удовольствием попользовать на столе по три раза на дню. В приемной у генерала сидел Демьян, родом из Львова, полицейский, который, пользуясь бардаком во время освобождения, изнасиловал и убил маленькую девочку и остался безнаказанным. Для генерала это было самое важное, потому что генерал знал, и Демьян знал, что генерал знает, — и таким образом генерал Стыцюра был хоть как-то защищен от «художественного стука» своего ближайшего сотрудника. Ну и платил он, конечно, ему… в том числе из собственного кармана. А то, что Демьян был наглым, нераспорядительным и варил хреновый кофе… так нет в мире совершенства, нету…
— Меня ни для кого нет, — заявил генерал, открывая дверь кабинета, — и ни с кем меня не соединяй двадцать минут. Через тридцать минут — начальникам отделов на оперативку.
— Угу… — ответил Демьян, все внимание которого поглощала «косынка» на компьютере.
В кабинете генерал бросил свой портфель на стол, плюхнулся на свое место.
— Говори, что там у тебя за красный код…
— Спецсообщение по Узбеку, пан генерал. Он планирует террористический акт. Сегодня у нас — спецмероприятие, прибывает Долан.
— Когда?
— Самолет в Борисполе садится ровно в час по местному, еще успеем прикрыть…
В голове мутилось. Генерал достал из нижнего ящика стола «аварийную» бутылку «Боржоми» и присосался к ней. Хорошо, что есть теперь «Боржоми», этот… как его там… торговать больше нечем, так он вином да боржомом торгует…
— Что за Узбек?..
— Узбек, пан генерал… вот объективка на него…
Положив на стол бумагу, подчиненный сразу понял, что совершил ошибку, — генералу было явно не до чтения, тем более серьезных вещей. Подхватив бумагу, Микола стал читать:
— Узбек, он же Тахиров Владимир Алиевич, шестьдесят пятого года рождения, уроженец Киева, отец умер во втором году, мать в пятом. Офицер Российской армии в отставке, уволен из рядов вооруженных сил в звании майора. Проходил службу в сто семьдесят третьем батальоне спецназа в Демократической Республике Афганистан, потом — в двадцать второй бригаде спецназа в Ичкерии. Награды — орден «Красная Звезда», медали «За отвагу» и «За боевые заслуги», орден Мужества. За Афганистан представлялся к званию «Герой Советского Союза», но награды не получил. После увольнения из рядов вооруженных сил занялся коммерцией, открыл частную транспортную компанию, довел парк до шести машин, потом все продал. Заброшен в Украину с целью организации подрывных и террористических действий, убийств высокопоставленных лиц. Военно-учетная специальность — разведчик. Русский фашист и империалист, входит в «Союз ветеранов», организацию, признанную террористической по индексу подрывных и террористических организаций Госдепартамента США. Проходит по спискам чрезвычайной опасности, владеет всеми видами оружия, умеет организовывать диверсии, ставить и снимать фугасы, использовать тяжелое оружие, такое, как огнеметы и ручные зенитные комплексы. Имеет значительный боевой опыт. Аналитики считают, что при задержании будет отбиваться до последнего, может покончить с собой подрывом гранаты. Взять его живым будет почти невозможно.
— И не надо, — отреагировал генерал, — не надо живым, а то мало ли… Ты мне скажи — мы через кого его ведем?
— Щичко Любовь Михайловна, сорок шесть лет, уроженка Киева, любовница Узбека и наш осведомитель.
— Как же мы его подцепили?
— Никак. Это его старая любовь с давних лет. Сам к ней пришел, придурок.
Генерал кивнул головой — и впрямь придурок.
— А эта… Щичко, она на идеологии работает?
— Никак нет, — улыбнулся Мыкола, — какая там идеология… У нее дело было, еще до освобождения, потом она стала гуманитаркой приторговывать, с поляками у нее были дела — конфискат через нее налево пускали. Потом на нее эти полицаи наехали… вы же знаете, пан генерал, они совсем никаких краев не видят, на ходу подметки рвут. Она и пришла — мол, защитите… Мы с нее расписку взяли, потом с полицаями встретились, объяснили им, что к чему, — они отстали, поняли, чем пахнет. Так она в разряде спящих была, давала кое-какую информашку, водяру левую через нее можно было слить. А потом объявилась — друг к ней старый пожаловал. Мы его пробили…
Генерал перелистал рабочий календарь — все верно. Сегодня — визит. Заместитель госсекретаря по делам Восточной Европы Стэнли Долан прибывает на два дня, встречать его будет руководитель гражданской администрации Украины Поль Регнер. Несмотря на то, что в Украине существовало временное правительство — по-настоящему Украиной управляли именно Регнер и его люди, и если есть на свете места с максимальной концентрацией миллионеров, так это здание, где разместилась гражданская администрация Украины — бывшая резиденция местного президента на Банковой. Только лох мог работать там и не быть миллионером.
Хорошо. А ему-то что от этого? Ну, допустим — он предотвратит — и что? Ему-то что от этого? Какой навар?
— Мы получили что-то от этой оперативной разработки?
— Так точно, пан генерал. Вскрыто пять предателей, в том числе один — убежденный кацап. Благодаря Щичко мы вышли не только на особо опасного террориста, но и на сеть, которую он тут создал.
Хорошо… Допустим, они его возьмут, не допустят теракта, а то, что кацап нацелился именно на визит, в этом нет вопросов. А дальше что? Их просто похлопают по плечу — хорошие парни…
А вот если они возьмут кацапа уже ПОСЛЕ теракта — тут дело другое. Громкое дело — покушение на заместителя госсекретаря США! Русский террорист! И получится у кацапа убить его или нет — неважно. Самое главное, что это будет громкое дело, и оно почти сразу будет раскрыто. Им, генералом Стыцюрой! Тут можно и на орден рассчитывать, и на премию, и даже на высокий пост — уже не начальника департамента, а самого главы полиции безопасности. Американцы умные люди, они любят и умеют поощрять верных им людей — тем более что нынешний глава, генерал Франтишек Барза, совсем спился…
К тому же, если гражданской администрации немного напомнить, что они находятся не в стране Эльдорадо с золотыми слитками под ногами, а в зоне боевых действий, — это тоже будет неплохо. Все дело было в том, что гражданская администрация, корпус реконструкции проворачивали делишки, а платить за безопасность не считали нужным. Они думали, что если нанять какую-никакую частную охранную компанию, типа XE security, которая их охраняла, — этого будет достаточно…
Ан нет, дорогие вы мои! Вы на нашей земле, падлы! И если вы делаете здесь дела — платите нам, а то так и будете подыхать один за другим!
— Ты провел это по отчетности?
— Никак нет, — понятливо улыбнулся Мыкола.
— Молодец…
Генерал напряженно думал — где они могут проколоться…
— Куда поступило сообщение?
— На мою мобилу. Личную.
Ага, значит, звонок в общем файле, откуда его уже не вычистишь, или… почти не вычистишь — не зафиксирован. Американцы могли, конечно, и телефон на прослушку поставить, но это вряд ли. Обычный человек — еще куда ни шло, но полицейский… У полицейского телефон просто так не прослушаешь, нужно обращаться в компанию, а в компании давно наши люди…
— Сделаем вот что. Выгоняй всех… я тебе цидульку сейчас напишу. Возьми фото Тахирова и еще пять-шесть других, раздай. На Тахирова конкретно не ориентируй — просто получена информация о возможности террористической атаки. Ничего необычного в этом нет, прокатит. Живым Тахирова не брать.
Мыкола снова понятливо улыбнулся.
— Понял…
— Задействуй снайперов. Объект особо опасен. Теперь. Как пройдет — вечером наведайся к этой… к агенту своему. Она как… ничего себе?
— Для меня стара, но так… ничего.
— Нормально. Сделай тогда… будто кацапы убили за предательство. Можешь трахнуть — не возражаю. Но делай все тихо. И личное дело ее почисти…
Генерал поднялся из-за стола, подошел к вскочившему подчиненному, похлопал покровительственно по плечу.
— Молодец. Хорошо работаешь. Иди…

Американцы все-таки кое-чего не поняли. И поляки — тоже. Поляки-то понятно, зачем сюда пришли — за землей, за Крэсами Всходними, за вековой мечтой о Речи Посполитой. А вот американцы… можете смеяться, но они сюда пришли не для того, чтобы унизить, растоптать и уничтожить Россию или помочь местным бандеровцам и своим союзникам-полякам против пророссийски настроенных украинцев и открытых русских, живущих на Украине. Можете мне не верить, но они пришли сюда не за этим. А пришли они для того, чтобы помочь хорошим парням справиться с плохими парнями, создать собственное государство и зажить, как все. Да, конечно, были и геополитические мотивы, не следует воспринимать американцев как наивных и бескорыстных людей, но основной-то посыл был именно в этом. Американцы до сих пор были сильными, но наивными подростками на сцене мировой политики, с типично подростковым максимализмом и подростковыми реакциями, а страны, существующие в несколько раз дольше, просто не могли это понять и постоянно искали в действиях США некий дурной умысел.
Но американцы в очередной раз просчитались — и здесь, на Украине, они просчитались куда страшнее, чем они просчитались в Ираке или Афганистане. Они пришли сюда, чтобы помочь хорошим парням, но дело было в том, что хороших парней здесь не было ни по одну из сторон баррикад. Местные, пусть даже истые, лояльные украинские националисты, свидомиты и бандеровцы, прошедшие огонь, воду и медные трубы постсоветского хаоса и четверть века украинского политикума, были не просто гнилыми — они были гнилыми до основания, до глубины, до самого донышка. Любой грешник, греша, понимает, что творит грех и в душе страдает от этого, а вот эти считали грех чем-то нормальным, само собой разумеющимся и обыденным. Для этих людей убить, предать, совершить очередной в длинном списке акт жестокости было настолько обычным, что они даже и не задумывались над тем, что они творят. Просто они так жили раньше, их так научила жизнь — предай, пока не предали тебя, если кто-то повернулся к тебе спиной — сунь ему нож в спину, не дожидаясь, пока сунут тебе. Затопчи, если кто-то упал, потому что, если он поднимется — то затопчет тебя вместе с остальными. Американцы, выросшие в нормальном государстве и нормальном, сохранившем какие-то ориентиры обществе, просто не могли понять этого уровня распущенности и зла, сталкиваясь с этим напрямую, они не могли найти иного объяснения происходящему, кроме не совсем здоровой психики.
Это были свидомые.
И генерал Олесь Стыцюра был самым обычным представителем свидомых. Когда встал вопрос — он просто предал поставивших его на должность американцев. Не задумываясь.
Узбек прошел аркой дома, не оглядываясь, не пытаясь поймать последний взгляд из окна той, что приютила его в огромном, полупустом и теперь чужом для него городе. Он знал — нельзя оборачиваться, надо смотреть только вперед…
На бывшем проспекте Миколи Бажана было довольно многолюдно, люди, те, кто продолжал жить в этом городе, спешили на работу, кто-то — в магазин, кто-то — еще куда по делам. Тротуар был теперь отгорожен небольшим, но крепким, посаженным на вбитые в землю стальные арматурины бетонным заборчиком примерно по пояс среднего человека — это для того, чтобы можно было укрыться при обстреле, и для того, чтобы никто не направил заминированную машину на толпу людей или на какое-нибудь учреждение. На стенах были большие белые проплешины — так краской замазывали лозунги сопротивленцев, вон там, например, после вчерашней ночи появился обычный для этих стен лозунг «Никто не уйдет!» — а сегодня его уже замазали. Город Киев и часть Киевской области были единственным местом в Украине, за безопасность которого отвечали американцы, — и они подходили к делу солидно. В потоке машин — привычные тяжелобронированные «Хаммеры», непривычно смотрящиеся в зеленом, а не светло-песчаном камуфляже. Транспортные колонны международных сил, обычные автомашины — бензин теперь был дорогой, и машин было немного, все старались передвигаться пешком. Многие оконные стекла оклеены специальной пленкой — чтобы не разлетались при взрыве. Американские солдаты, встречающиеся в толпе и выделяющиеся по оружию и камуфляжу, — рослые, в основном негры. Белых было мало, их использовали там, где нужны были именно белые, неотличимые от местных.
Люди молчаливые, идут в основном, смотря под ноги, быстрым шагом. На стенах — пропагандистские плакаты, призывающие вместе строить новое будущее Украины, и приказы оккупационной, тьфу — временной администрации. Кое-где — незашпаклеванные следы от пуль.
Вот когда вставали на Майдан — хоть один думал, что будет это? Хоть один мог это предвидеть? А ведь вставали… 
Майор не был ни сторонником, ни противником тех, кто был на Майдане. Он просто знал, что город его — оккупирован врагом. И делал то, что считал нужным. 
В кармане у него был аусвайс, свежий, непросроченный, и удостоверение сотрудника полиции порядка, тоже свежее и настоящее, выданное одним из патриотов, устроившимся на работу в полицию порядка. В английском языке было такое выражение every day hero, ежедневные герои. Вот такие люди и были ежедневными героями — они легализовывались, получали работу в госструктурах, в комитетах по реконструкции, получали заработную плату и подлинные документы. И вредили, каждый день вредили — тихо, незаметно, методично и осознанно. Выдавали явным подпольщикам подлинные документы, предупреждали о засадах и облавах, запускали вирусы в базы данных, уничтожали архивы, искажали передаваемую информацию. Все — и американцы, и поляки, и румыны — понимали, что они медленно вязнут в этой войне, с неумеренным энтузиазмом и жестокостью одних и тихим, методичным сопротивлением других. Но сделать уже ничего не могли.
По проспекту Бандеры он подошел ближе к транспортной развязке на съезде с Южного моста, достал из кармана сигарету, закурил. Огляделся по сторонам — чуть дальше стоял мотоцикл, на нем сидела парочка. Дама прикрылась шлемом с глухим, светонепроницаемым забралом, лицо парня было открыто. Клок белобрысых волос падал ему на глаза, вылезая из-под шлема, парень тоже курил. Значит — все в норме…
Майор глубоко вдохнул чистый, прохладный воздух, который ветерок нес с Днепра, задержал дыхание — и выдохнул. Потом еще раз.
Готов…
Два клинка, выкованных по собственному эскизу и сильно похожих на кинжалы британских коммандос типа Фэрберн-Сайкс, только с обмотанными шнуром рукоятями, ждали своей минуты в пристегнутых к рукавам ножнах. Больше у него никакого оружия не было.
Он взглянул на часы. Почти пора, еще минут двадцать, не больше… Дальше по дороге стоял пушечный БТР эсэсовцев, готовый в любой момент перекрыть движение, пропуская конвой…

Рядовой сичевых стрельцов (СС) по имени Иван Бенюх был, в общем-то, неплохим в душе человеком, было бы несправедливостью называть его карателем или палачом собственного народа, он никогда не стремился им быть и никогда себя не рассматривал в этом качестве. Просто он был пацаном из Тернопольской области — вот и все.
Тернопольская область и до освобождения была проблемной. Только в Советском Союзе работы хватало для всех. Возьмем типовой городок Западной Украины — до развала СССР в нем была какая-никакая швейная фабрика, или фабрика резинотехнических изделий, или ремонтная фабрика для автомобилей или сельхозтехники, или игрушки какие-никакие выпускали. Где-то — механический или машиностроительный заводик, в СССР половина заводов так называлась. Плюс, конечно же, питание — хлебозавод, мясокомбинат, молокозавод, часто еще и консервный завод или ликеро-водочный — большинство из того, что производилось колхозами и совхозами района, тут же и перерабатывалось. Иногда небольшие заводики были и в колхозах-миллионерах. Да, да, были и такие колхозы, и было их немало — не все колхозы были убыточны, как потом кричали, иные жили и процветали. Еще обычно в районе — в райцентре или в одном из колхозов — был кирпичный заводик или завод ЖБИ, — но это только если сырье рядом бывало. Строиться-то тоже надо. И получалось в итоге так, что работы какой-никакой, но честной, хватало на всех, и даже рабочих рук не хватало.
Потом, как развалился СССР, — работы не стало как-то разом. Это было удивительно, но это было так: вот как-то все работало, и вдруг раз — и перестало работать. Предприятия позакрывались, и даже не потому, что их продукция не выдерживала конкуренции с польской и китайской продукцией, просто директора становились их хозяевами, и если где-то они относились к делу по-хозяйски, то где-то — просто разворовывали, распродавали то, что можно было продать, и исчезали в неизвестном направлении. Удивительно, но ни в одном маленьком городишке ни один человек, видя, что лишают работы его и его детей, лишают их будущего, не попытался куда-то выйти, заявить протест, помитинговать. Причем часто лишали те же директора, которые в этом же городе жили, которых все знали и даже уважали. Это в четвертом году, когда автобусами собирали на Майдан и платили по пятьдесят долларов сразу, все пошли. Пятьдесят долларов ведь — реальные деньги, тут многие зарплату меньше получают, а делов-то всего — постоять да поорать на площади: «Ющенко» да «Кучма, геть». Это тебе не работу собственную отстаивать да будущее своих детей, ведь тут разбираться в чем-то надо да на себя ответственность какую-то брать. А тут — Кучма, геть — и все тут. Как Кучма геть — так сразу счастье наступит.
Как заводы разворовали, колхозы развалили, работы не стало — жить стали по-разному. Кто-то в челноки подался, китайский шмурдяк привозить да продавать. Кто-то на натуральное хозяйство перешел. У кого голова работает — в люди выбился, бизнесом занялся, их за это ненавидели. Кто-то политиканствовать пошел — чем хуже были дела в стране, тем громче произносились речи с трибун. Ну а большинство — в заробитчане подались, кому повезло: документы выправил да язык как-нибудь знает — тот в Европу. Кому не повезло — в Россию.
Потом, кстати, выяснилось, что повезло-то как раз тем, кто в Россию. Хохлы в основном сконцентрировались в торговле да в стройке. Особенно в стройке: в русских городах, особенно в Москве, строили много, требовалось много дешевой рабочей силы. Чернорабочие — киргизы, таджики, узбеки, а вот квалифицированную работу им уже не доверишь, тупые, как ослы, и языка не понимают. Поэтому в Москве даже классический тип строительной бригады сложился: бригадир — русский, он же с заказчиками договаривается, прораб и мастера по сложным специальностям — хохлы, а чернорабочие — с Кавказа или Средней Азии. Хохлы на этих работах получали достаточно, у хорошего спеца тысячи по две баксов в месяц выходило, это даже для России хорошие деньги, а для Западной Украины — космические. Многие заробитчане, годами в России работая, окацапились — кое-кто туда переехал сразу, а кое-кто, как началось освобождение, — в беженцы подался. Думали — беженцев Европа принимать будет — да только Европе беженцы с Украины и на… были не нужны, вот и побежали в Россию, тем более что в тот год Россия много принимала народу. Пусть на чужбину, пусть в России хохлов по понятным причинам теперь не любили, но это лучше, чем на родине…
Иван Бенюх родился в бывшем нормальном — а теперь захудалом, развалившемся колхозе. Кто-то оттуда уехал, а кто не уехал — вели натуральное хозяйство и пили горькую. Отец Ивана умер, когда ему было восемь лет — отравился некачественным самогоном, куда добрая душа для крепости добавила толченый димедрол. Мать, издерганная запоями отца, нищетой и горбатым, тяжелым крестьянским бытом, постоянно била и его, и двух его сестер. В школу они ходили, но преподавали им плохо, потому что по-русски преподавать запрещалось, а на украинском преподавать никто не умел, да и дети плохо понимали. Старшая сестра, окончив восемь классов, подалась в Москву, на заработки — понятно, кем. Младшая жила с ними, и выбор у нее был небольшой — либо остаться здесь и выйти замуж за еще одного запойного алкоголика, либо тоже в Москву, на заработки…
Освобождение Иван помнил плохо. Киев, с его политическими дрязгами, с миллионерами с депутатскими мандатами, со всем безумием финансовых афер и с Савиком Шустером, программу которого один умный человек назвал «убийством страны в прямом эфире» — был страшно далек от маленькой западноукраинской деревушки. Все общение столицы с народом ограничивалось выборами, когда на них обращали внимание, да местным «головой», который усиленно набивал свой карман взятками. Жили здесь в основном натуральным хозяйством да переводами заробитчан — даже цена на водку мало интересовала местных жителей.
Пили самогон…
Какой-то проблеск надежды был после выборов четвертого года, после Майдана — тогда к власти пришли вроде как свои, львовские да тернопольские. Только придя к власти, они разом забыли то, о чем обещали на Майдане тогда, и начали набивать карманы, делая это еще наглее, чем прежняя власть. Политиканствуя, они стали уже героями анекдотов, а публично выливаемая друг на друга грязь вкупе с обвинениями в предательстве Майдана не породили к ним ничего, кроме презрения. А это самое страшное, потому что страна, в которой народ презирает власть, существовать не может. Дееспособная власть может вызывать самые разные чувства — ненависть, страх, любовь, энтузиазм, — но только не презрение.
Когда в Киеве началось — народ оживился. Жили все уже в предел плохо, банкротились банки, останавливались производства, хотя это опять-таки не касалось жителей мелкой тернопольской деревушки, ибо сбережений не было ни у кого и на производстве почти никто не работал. А оживились все, потому что думали, что опять потребуется их вмешательство, и опять будут ездить по району автобусы, и все уже настроились просить не по пятьдесят долларов, а по сто. Жизнь дорожала, и даже доллар терял в своей стоимости, что уж было говорить про бедную гривну…
Но их вмешательство не потребовалось. Власти Украины, напуганные начинающимися беспорядками, по образцу, а может, и по совету России, приняли жесткие меры, в Киеве, на взлобке Крещатика, на Банковской, пролилась первая кровь. А потом понеслось… львовский путч оуновцев, крымский кризис, малороссийский мятеж. Страна расползалась на куски, как льдина, несомая к неизбежному концу быстрыми талыми водами. В прогалы между стремительно расходящимися друг от друга кусками некогда целой льдины, в холодную весеннюю воду падали люди. Падало много, и что самое страшное — никто даже не пытался их спасти, наоборот, сталкивали новых, чтобы освободить место на льдине и остаться на ней одному…
День освобождения — день, от которого начиналась история отсчета новой Украины, он помнил хорошо. В тот день было сумрачно, туманно, какой-то странный холодный туман лег на землю, и этот туман не проходил, хотя часы уже пробили полдень. С самого утра над головой гудело, и они не понимали, что это, а потом приехал дядя Митяй, непривычно трезвый и бледный, и сказал, что от Львова по шоссе идут танки. Много танков. Дело было, в общем-то, привычным, дядя Митяй пил не меньше других, благо пенсию по инвалидности получал, которую в последнее время все больше задерживали. Тут не то что до танков — до зеленых чертей и розовых свинок допивались, потому подумали, что у дяди Митяя начала белая горячка, и его начали лечить, как водится, самогоном. Но танки от этого не пропали — на следующее утро они проснулись и увидели в селе несколько незнакомых машин, с синими флагами со звездой и бело-черно-синими полосами. Это были эстонцы… небольшой вспомогательный контингент, который решили поместить там, где не ожидалось особых проблем, и пока бронебригада поляков прорывалась вперед — эстонцы остались здесь. Они обосновались в старом двухэтажном здании школы, заявив, что уроков не будет, выставили посты и вывесили над школой свой флаг. Местные сначала боялись подходить, потом подошли, но эстонский солдат на посту выставил угрожающе автомат и начал кричать по-русски, чтобы они не подходили к периметру — русский язык все еще оставался универсальным на всей территории бывшей империи. Потом какая-то группа, в которой был переводчик на украинский с английского, пошла по домам: в каждом доме переписывали жителей, снимали отпечатки пальцев, давали немного консервов и пятилитровую бутыль какой-то воды. С общением тут тоже были проблемы: эстонцы кое-как выражали свои мысли на английском, переводчик еще хуже переводил эти мысли на украинский, но русским, который знали все, не решался воспользоваться никто. Потом, кстати, местные узнали, что все солдаты худо-бедно говорят по-русски, но только когда рядом нет начальства, а так за любое слово по-русски их штрафуют. Вместе с консервами (просроченными) и водой им давали листовки, в которых на украинском (с ошибками) и на английском говорилось, что солдаты пришли сюда для того, чтобы не допустить кровопролития, помочь им продвинуться по пути демократии и войти в европейское содружество наций. Удивительно, но эстонцы отказывались выпить спиртное, хотя в некоторых домах им его предлагали. В их доме один из эстонцев подозрительно жадно смотрел на его младшую сестру и что-то сказал, но главный среди эстонцев резко ответил ему, и на этом все кончилось.
Оккупация их области свершилась быстро и почти без жертв — в одной из деревень седой, полусумасшедший ветеран еще той, давней войны, увидев миротворцев, выбежал из дома с ружьем и выпалил в них: один из солдат был тяжело ранен, а старика скосили очередью с БТР. Видимо, безумный старик принял миротворцев за гитлеровцев. Это был один из последних оставшихся в живых ветеранов той, почти уже всеми забытой войны…
Потом, через несколько дней, дошли слухи, что поляков сильно потрепали в Днепропетровске, пропустили в город и открыли огонь по бронеколоннам. Переправиться через Днепр они смогли с большим трудом, а по линии Павлоград — Лозовая и дальше их остановили, и сейчас там идут бои. Притихли и эстонцы, если раньше они выходили в село, чтобы договориться с женщинами, — женщин они любили, в отличие от спиртного, — то теперь они закрылись в школе и не выходили оттуда. А через день в село приехала большая делегация, их собрали перед развалинами бывшего сельского клуба, и какой-то пожилой дядька в красивом камуфляже долго агитировал их через мегафон вступать в украинскую армию, потому что кацапы пошли в наступление и только они, представители славного украинского народа с большим опытом противостояния русскому империализму, могут спасти ридну неньку Украину от русского вторжения. Получасовая речь, подготовленная обосновавшимися в Киеве американскими специалистами по психологической войне, на самом деле могла уместиться в несколько слов, только их поняли жители этой маленькой деревеньки, и только они имели значение — зарплата будет в долларах.
Записался и Иван. А что в деревне сидеть? Сестра уже выросла… вон, с эстонцами гуляет, а мать, как обычно, прикладывается… каждый день. Тут хоть зарплату хорошую обещают и автомат…
Все кончилось быстро — он только успел пройти краткий двухнедельный курс подготовки, где проникся лютой ненавистью к полякам: польский капрал, который их учил, за любую провинность любил сбивать их с ног, вставать сверху и мочиться на них. Неизвестно, как бы пошло это дело дальше и против кого бы повернули оружие обученные таким образом «хохлы», но тут американцы вмешались по-серьезному. Он помнил, как они шли по четвертой дороге на Донецк, и то тут, то там виделись столбы дыма от горящих боевых машин, а над колонной постоянно пролетали самолеты, избавлявшиеся от своего смертоносного груза где-то вдалеке. В боях он успел поучаствовать совсем немного, их специально не гнали вперед, даже притормаживали, чтобы дать беженцам и прочим «нежелательным элементам» уйти в Россию вместе с остатками русской группировки вторжения и некоторыми частями бывшей украинской армии. Он убил только двух человек при зачистке Луганска… и еще своими глазами видел неуловимого снайпера, который три дня терроризировал целый полк миротворцев. Ликвидировала его спешно вызванная из Киева американская антиснайперская группа, им досталось только посмотреть. Труп снайпера, его снаряжение и оружие — все забрали американцы.
Потом его, конечно бы, выкинули из армии спешно, набранных «охочих» старались не оставлять, в новую армию вербовали бывших ментов, оуновцев, желательно с боевым опытом, отставных военных, если те соглашались, а с двумя неделями обучения никто не был нужен. Но Ивану повезло — он встретил земелю… из той же самой деревни, из которой он происходил сам, и земеля этот был младшим офицером, имел возможности. Вот он за него словечко и замолвил.
По окончании учебного центра — уже трехмесячного — Ивана в числе прочих распределили в Киев, направление считалось «козырным», потому что Киев держали американцы, а у них можно было много чему научиться, а если повезет, то и грин-карту получить. Но американцы были необщительными, неразговорчивыми, да еще и с языком у Ивана были проблемы. В общем грин-карта в этой жизни ему точно не светила.
Да, еще и обманули его. Зарплату им платили не в долларах, а в гривнах, к которым в этом году уже пришлось пририсовать ноль.
Сегодня было самое обычное для Киева мероприятие — участие в оцеплении. Создание периметра безопасности — вот как это правильно называется. У них было много пикапов и несколько бронетранспортеров, в том числе пушечных — их ставили на самые важные участки. Их БТР достался им от кацапов, на него вместо разбитого двигателя от «КамАЗа» на ремонтном предприятии поставили более мощный и экономичный «Ивеко», а кроме того — поставили кондиционер, летом он был предметом зависти для всех, у кого его не было. БТР был вооружен русской тридцатимиллиметровой пушкой, которую никогда не использовали в городе, но снаряды для нее были. Еще был пулемет — более полезная штука, один раз им пришлось воспользоваться, когда машина на чекпойнте пошла на таран. Думали, террорист, оказался какой-то придурок бухой с бабой… туда им и дорога, в общем.
В Киеве Ивану нравились две вещи. Первая — это женщины. Женщины здесь были совершенно особенные, от них пахло духами и дезодорантом, а не по́том и навозом, они были высокими и стройными, а не коренастыми, измотанными работой, вечно злыми, как у них в селе. Конечно, денег хватало не на многое… но раза три в месяц можно было себе позволить… Тем более что гривны дольше хранить смысла не было — они обесценивались. Второе — это наркотики. Трава… за которой сейчас пошел Марек, он же Мартин, их сослуживец, он знал, где достать в городе. Кокаин… кокаин для него был слишком дорог, это для больших людей. Колеса… иногда удавалось раздобыть, и это был большой праздник, но первейшим делом для солдата была марихуана…
В люк БТР, который между колесами, постучали: Иван, который был ближе всего к нему, посмотрел на сержанта.
— Открой, — сказал сержант, — наверное, это Марек.
Но это был не Марек. Вместо него там был какой-то мужик — среднего роста, в гражданском, в легкой куртке, с проседью в волосах…
— Что надо?
Вместо ответа мужик ткнул ему в лицо удостоверение и полез внутрь.
— Полиция…
Неужели Марек с травой… 
Сержант недоуменно посмотрел на него.
— В чем дело?
Капитан показал удостоверение и ему.
— Усиление от полицейского управления. План «Цепь», верно?
«Цепью» назывался типовой план по обеспечению безопасности при визитах высокопоставленных делегаций.
— Нас не предупреждали о том, что будет кто-то из полиции.
— Еще бы вас предупредили, для того контроль и есть. Кстати, вас должно быть восемь человек — а вас семь. Где еще один?
Только бы придурок Марек не сунулся в десант с кульком травы наперевес и радостным криком… он ведь может… 
— Пан, э…
— Пан капитан.
— Любезный пан капитан, он отошел… по большому делу.
Капитан взглянул на часы.
— По большому делу надо ходить в казарме, а не во время обеспечения. Если не появится через десять минут — запишу нарушение…
В то время, как неизвестный полицейский капитан смотрел на часы, — в аэропорту Борисполь, используемом сейчас и как военный, и как гражданский объект, — заходил на посадку самолет «С-137» ВВС США, в просторном, хоть и устаревшем салоне которого летели всего лишь несколько человек — в том числе заместитель директора ЦРУ США и заместитель государственного секретаря США по вопросам Восточной Европы Стэнли Долан II.
На самом деле — никаким II он не был, и даже первым он тоже не был, потому что к числу потомков первых поселенцев не относился, Гарвард и Йель не оканчивал и мультимиллионером не был. Он всего лишь был сыном польского эмигранта, который на родине был диссидентом, а в США стал санитаром в больнице. Так он и умер, не добившись успеха, не покорив Америку, но успел передать сыну лютую ненависть ко всему русскому и к России. Сын же добился немалого и намеревался добиться еще большего — радикалы в партии рассматривали его как приемлемого кандидата на пост госсекретаря США в следующей администрации.
Станислав Долинский родился в одном из захудалых районов Нью-Йорка, потому что его родители не могли себе позволить иного жилья. С самого детства его били. Вокруг жили большей частью негры, а для негра белый — как красная тряпка для быка. Тем более такой белый — высокий, нескладный очкарик, говорящий по-английски со странным, шепелявым акцентом и ненавидящий баскетбол.
Долгие годы жизни во враждебном окружении кое-чему научили Стэна (Станислава) — по крайней мере, в муниципальной школе его уже никто не бил. Как-то так получалось, что одни его противники били других, а Стэн оставался целым и даже верховодил целой шайкой отъявленных хулиганов-негров. К совершеннолетию ни один из них не был судим, даже как несовершеннолетний, и в этом была заслуга Стэна. В настоящее время многие из той нью-йоркской компании добились кое-чего в жизни — один был судьей, второй — полковником морской пехоты, третий — помощником одного из самых авторитетных сенаторов США. Все они помнили Стэна и то, что он для них сделал, — а Стэн помнил их.
В политику он пошел сознательно — рано понял, что в Америке есть никем не признаваемые квоты по меньшинствам, и это касается не только женщин, черных и латиносов. В республиканской партии существовало сильное польское лобби, они были за редким исключением бо́льшими американцами, чем сами американцы. Стэн примкнул к ним с юношеских лет, он разносил плакаты партии и дежурил как волонтер на участках, он собирал пожертвования и агитировал за кандидатов. Стоит ли удивляться тому, что в партии его заметили. Нужного образования — юридического — у него не было, но он был потомком эмигранта из Восточной Европы, знал польский язык и имел собственное, громогласно провозглашаемое мнение по всему, что происходило в тех краях. Его заметили и выдвинули, когда Польша заменила Германию на месте самого верного и самого сильного союзника США в Европе, готового поддержать в чем угодно. Сначала Стэн работал три года в посольстве США в Варшаве, потом его перевели в госдепартамент — и как раз вовремя: демократы бы его никогда не назначили. Отсидевшись при демократах, при перевыборах Стэн вытащил джекпот и был назначен заместителем государственного секретаря по делам Восточной Европы. И вот здесь-то Стэн Долан развернулся во всю ширь…
Еще отец его учил — главное — Польша! А во всем виноваты — русские. Русские виноваты в том, что Речи Посполитой больше нет. И пока есть русские — ее и не будет. Именно на Польшу Господь возложил великую цивилизаторскую миссию — окультурить восток, и именно Речи Посполитой должны отойти в будущем все земли до Урала, а если повезет — то и за ним. Только польские аристократы, шляхта могут окультурить эти дикие земли. Странно, но отец, работая в больнице санитаром, искренне считал себя аристократом до самой своей смерти. Аристократом считал себя и Стэн Долан.
С самого начала Стэн Долан начал продвигать идею нападения на Россию. Сейчас, когда стало понятно, что на Украине увязли , и не ради американских интересов, — в этом привычно обвинили ЦРУ. И никто не поверил дежурным оправданиям разведчиков, а стоило бы. Потому что именно Долинский и польская группа влияния в Госдепартаменте, министерстве обороны и Конгрессе серьезно исказили информацию, предоставленную разведкой. Разведчики, как обычно избегая ответственности, в ответ на запрос по украинской ситуации, с каждым днем обостряющейся, представили меморандум на восемьсот восемьдесят страниц, в котором при желании можно было найти все, что угодно. Но именно Долан выдернул из него только те части, которые говорили о необходимости вооруженного вмешательства в конфликт на стороне Польши и за удар по русским частям миротворцев. Хотя… положа руку на сердце, какие там, ко всем чертям, миротворцы — миротворцев там и не было никогда. Просто на первом этапе конфликта Россия и Польша схлестнулись,  как бывало уже не раз, и за земли, за которые схлестывались тоже — не раз, просто не прикрывая это миротворческими лозунгами. И Украина — раскололась, как была расколота до этого, на прорусскую и пропольскую части, отличные друг от друга настолько, что было бы смешно называть их единым украинским народом. А потом американцы вмешались и поставили жирную точку, вот только слишком много чернил пролили. Красных… И точка превратилась в запятую…
Сейчас Стэн Долан был уже пятые сутки в дороге — мадам президент, недовольная происходящими событиями, отправила его в турне по Восточной Европе. Все дело было в том, что миротворческая операция на Украине, вместо того чтобы укрепить европейское единство на платформе, угодной и выгодной США, фактически расколола Европу. Старая Европа во главе с Германией, Францией и примкнувшей к ним Италией осудила действия миротворцев на Украине, отказалась давать какие-либо воинские контингенты либо участвовать финансово в операции по реконструкции. Тем самым они переложили все финансовое бремя и всю ответственность на «младоевропейцев» во главе с Польшей, а фактически на США, потому что финансовые дела у младоевропейцев шли совсем не блестяще. В составе младоевропейцев единства не было никакого — Венгрия, например, не только не приняла участие в миротворческой операции, не только встала на сторону Германии, а соответственно и России, но и воткнула миротворцам нож в спину, потребовав от Румынии передать ей Трансильванию. Вообще вся миротворческая коалиция, призванная умиротворять огромную, размером в треть США, страну держалась только на Польше и Румынии, причем Румыния была занята еще и интеграцией бывших своих земель, отнятых у нее Сталиным и названных «Молдавия». Свои контингенты прислали Латвия, Литва, Эстония, Хорватия и Словакия. Чехия отказалась присылать военных, но помогла врачами и гражданскими строителями. Хорватия не могла действовать в полную силу, а другие страны, выделившиеся из состава бывшей Югославии, и вовсе поопасались отправлять куда-то свои войска, потому что их и так было мало, а на оставшиеся без защиты страны могли в любой момент напасть либо косовские мусульмане-экстремисты, либо сербские славянские фашисты, которые были ничем не лучше русских фашистов. Участие в миротворческой операции, изрядно затянувшееся, подорвало финансовые дела Польши настолько, что Германия обещала на ближайшей сессии стран — членов еврозоны поставить вопрос либо о передаче финансовых дел Польши под контроль внешних управляющих, читай банкиров из Берлина, либо исключить Польшу из еврозоны за непрекращающийся рост дефицита бюджета. И то и другое закончилось бы катастрофой, потому что, придя управлять польскими финансами, немцы первым делом бы обрезали все статьи расходов по интеграции Украины.
Перед выездом в Европу Стэнли Долан обежал весь Вашингтон, чтобы ехать не с пустыми руками. Он встретился с группой финансистов, которые пообещали надавить на Германию, чтобы та не делала резких движений, — в противном случае угрожая предпринять спекулятивную атаку на евро. Он побывал в Пентагоне и договорился о поставке Польше еще тридцати старых танков «Абрамс», пятидесяти бронемашин морской пехоты LAV старых моделей, более двухсот единиц другой различной техники и двадцати вертолетов «Хью-Кобра». Все это добро было законсервировано в ожидании третьей мировой войны и теперь потихоньку расходовалось на поддержку самых разных «друзей». Техника была давно оплачена «дядей Сэмом» и сейчас стояла без дела, поэтому ее ему выделили легко, с тем условием, что Польша вывезет ее к себе за свой счет, но предупредили, что кубышка скоро исчерпается. Проблема была еще и в том, что сейчас на вооружении Польши, например, было аж три типа основных танков — собственный «РТ-91 Тварды» разной степени модернизации, германский «Леопард 2А4», выделенный Польше еще во времена оные, когда Европа была единой, и американские «М1 Абрамс», тоже разной степени модернизации. Вся эта техника была принципиально разной по конструкции (так, например, на «Абрамсе» двигатель — турбина, а на «Леопарде» — дизель), требовала для ее обслуживания различных запасных частей и расходных материалов, требовала специалистов, обученных как обслуживанию, так и боевому применению этой техники: механик-водитель, например, не мог без переучивания пересесть на «Абрамс» с «Леопарда». Все это добавляло еще больше проблем в и без того сложную ситуацию.
Последним, кого посетил Долан, был легендарный генерал Стэн МакКристал, выходец из спецназа, сейчас — помощник председателя объединенного комитета начальников штабов. Примерно прикинув ситуацию по карте и сверившись со списком сил, имеющихся в Украине в настоящий момент, генерал заявил, что для контроля ситуации туда нужно вводить не менее двух легких и одной бронетанковой дивизии, а также начинать активные действия авиации и спецназа по уничтожению ключевых узлов подготовки боевиков и наиболее активных лиц сопротивления на территории России. Если же это сделано не будет, то самое лучшее, что может сделать Америка — это вывести оттуда все силы, какие у нее есть, и понаблюдать за развитием событий со стороны. Больше ничего толкового от генерала добиться не удалось, более того — в конце разговора он нахамил заместителю государственного секретаря США, обвинив его в самонадеянности и дилетантизме.
Первым пунктом, где Стэн Долан остановился на пути в Украину, был Берлин — сейчас неофициальная столица «старой» Европы. Берлин встретил его не по-весеннему холодным ветром, толпами демонстрантов, выкрикивающих «Смерть США!», и не менее холодным приемом германского бундесканцлера. Переговоры, в которых участвовал министр финансов с фамилией из пяти слов, среди которых были «фон» и «цу», которую Стэн Долан не в силах был правильно произнести, сразу перешли в угрозы, и Стэн Долан был вынужден бросить на стол последний козырь. Он сказал, что если Германия будет сознательно подрывать мирный процесс на Украине, то США будут вынуждены предпринять меры по ослаблению экономики Германии, потому что еще со времен Второй мировой войны Германия находилась в экономическом рабстве у США и была вынуждена держать свой золотовалютный запас в США. Но Долан не знал, что буквально перед этим германский министр финансов на совершенно секретном совещании в Швейцарии обговаривал детали плана «Ост» — плана перевода части мировой торговли с Россией и Китаем на взаимные клиринговые расчеты, которые должен был обеспечивать находящийся в Швейцарии нейтральный расчетный орган. Таким образом, уже сейчас готовился план по свержению Америки с ее финансового пьедестала и отсечения того, что еще можно спасти, от того, что уже спасти нельзя. Ни у севера Европы, ни у России, ни у Китая не было таких проблем, которые не могли быть решены обычными методами, экономической терапией, а вот у США такие проблемы были, и их решить можно было только хирургическим путем.
Если ты видишь, что закопался, прекращай копать. Немец хорошо знал эту народную мудрость и, глядя через стекла дорогих очков в золотой оправе в мерзкое, наглое лицо поляко-американца, понял, что новый план «Ост» надо доводить до ума как можно быстрее. В конце концов, Германия в этом союзе займет место, какое ей и полагается занимать, — производителя лучших в мире, самых качественных, надежных и долговечных товаров, за них она попросит столько, сколько они стоят, — и получит эти деньги. На самом деле — экономический союз Евросоюза, России и Китая глубоко рационален, потому что каждая страна занимает в нем полагающееся ей место. Евросоюз, читай, Германия и Франция, предоставят новейшие технологии и товары высшего качества, великолепно отлаженную банковскую систему. Россия — безграничные пространства, рационально хозяйствуя на которых, можно накормить всех жителей земли, сырье для переработки, дешевую атомную и гидроэнергию и, самое главное, свою военную мощь, ракетно-ядерный зонтик. Китай — огромное число потребителей, трудолюбивый народ и промышленность, способную производить много дешевых товаров. Если даже Китай не согласится — он давно посматривает в сторону США — то объединение Европы с Россией способно выжить само по себе, создав полузамкнутую экономическую систему, богатую всеми видами ресурсов. А русское и французское атомное оружие, вместе с одной из сильнейших в мире германской армией, защитит их от попыток США перевернуть шахматную доску. В этом новом мире Германия, чьим основным богатством являются рациональные, трудолюбивые и кропотливые немцы, займет то место, какое ей и полагается занимать по праву. То, что не удалось завоевать его прадеду, прусскому барону, служившему в вермахте, завоюет он, без единого выстрела. Да, так все и надо сделать…
Следующей остановкой была Прага, где госсекретаря ждал еще один неприятный сюрприз. Дело было в том, что Чехия — самая промышленно развитая часть Австро-Венгерской империи — всегда тяготела к Германии, как духовно, так и финансово, и ни советская оккупация, ни состоявшаяся раньше германская не смогли это изменить. Чехия не только не дала свои войска для миротворческой операции, только врачей и строителей, но настояла на том, чтобы разместить их в самом спокойном, западном секторе. На сегодняшний день у Чехии уже возникли жесткие конфликты с Польшей, которая считала эти земли своими, — и перед госсекретарем в Праге был жестко поставлен вопрос: ради чего Чехия участвует во всем в этом? Дело было в том, что в составе Украины была небольшая часть земель — в Закарпатье, — которая раньше принадлежала австро-венграм, наследниками которых могли считаться чехи и словаки. Намек был толстый, как пожарный шланг, и заму госсекретаря с трудом удалось уйти от прямо поставленного вопроса: поддержит ли США Чехию, если та будет претендовать на контроль над этой территорией в будущем. Если нет — то…
Не исключено, что чехов научили этому немцы.
В Братиславе, столице Словакии, удалось немного отдохнуть — там жестких вопросов не ставили. Оно и понятно — на участие в миротворческой операции Словакия выделила… роту!
В Загребе, столице Хорватии, царил националистический угар — все более и более было очевидно, что на Балканах вот-вот вспыхнет.  Хорватия, как и все мелкие балканские государства, была издревле склонна к национализму, причем в самых крайних, агрессивных его проявлениях. В этом регионе у каждого государства был план, как стать великим, конечно, за счет чужих территорий. Экономическая ситуация в стране ухудшалась, политически страна раскололась надвое: на проамериканскую и прогерманскую части. Прогерманская часть страны настаивала на немедленном выходе из состава миротворцев и присоединении к союзу старых европейских элит против США. Проамериканская часть манипулировала откровенно фашистскими лозунгами, выдвигая идею Великой Хорватии — за счет Сербии, естественно.
В самой Сербии тоже было неспокойно — славянские фашисты рвались к рулю, но и не только в Сербии. Экономические проблемы в сочетании с проблемой беженцев, в основном мусульман, по всей Европе приводили к резкому росту популярности крайне правых, откровенно фашистских партий. В Германии крайне правые на предыдущих выборах прошли в бундестаг — самое интересное, что среди новых германских нацистов оказалось немало натурализовавшихся турков, которые оказались более правыми, чем сами германцы, и жителей восточных земель. Благодаря их поддержке крайне правые получили аж девятнадцать процентов голосов, а в земельных парламентах — и того больше. Фашизм стоял на пороге.
Одним из козырей европейских крайне правых был агрессивный антиамериканизм, европоцентричность и отрицание англо-саксонского господства в мире.
Истинным отдохновением для Стэна Долана была родная Польша — США он не считал родной страной, хотя не раз громогласно заявлял об обратном, — где он провел целых два дня. В Польше, фактически получившей назад не только Крэсы Всходние, но и всю территорию Речи Посполитой, царил невиданный патриотический подъем. На улицах почти у всех к одежде были приколоты бело-красные флажки в цвет национального флага, на каждом углу собирали средства в поддержку армии, молодежь записывалась в добровольцы. В костелах каждые выходные проходила служба по невинно убиенным москальскими террористами польским жолнерам и молили Бога о ниспослании помощи польской армии. От ощущения единения страны, нации — которая теперь по территории фактически вошла в первую десятку, — на глаза наворачивались слезы.
Слезы наворачивались на глаза и от другого, что предпочитали пока не замечать. Дефицит бюджета Польши, некогда минимальный в Европе, — зашкалил за восемнадцать процентов и продолжал неуклонно расти. Обстановка на Украине неуклонно ухудшалась, москальские банды, пришедшие из Белоруссии, появились уже и на Западной Украине. Наконец, идущие к власти германские крайне правые не так давно подняли вопрос о геноциде немцев поляками после Второй мировой войны и заявили, что, придя к власти, они потребуют от Польши передать Германии все ее исконные территории, некогда отданные Польше по итогам Второй мировой войны. 
И вот — Украина…
Украина для Стэна Долана была чем-то вроде Дикого Запада, территорией, которую надо окультурить — естественно, окатоличить и ополячить. Сделать это будет не так-то просто, особенно в условиях жесткого противодействия с многих сторон — но возможно, если действовать быстро и решительно. Если кому-то не нравится новая власть на Украине — пусть убирается, вот и все, граница с москалями рядом. Иногда его посещала мысль, что они тогда неправильно поступили, — не уничтожив разбитые с воздуха москальские и промоскальские банды, — а дали им возможность отойти в Россию, продвигаясь вперед ровно с такой скоростью, чтобы дать возможность выйти беженцам и всем, кто пожелает выйти. Теперь эти беженцы взялись за оружие…
Но что сделано, то сделано.
Расстраивало Долана переходное правительство. Во главе его поставили бывшего президента Ищенко, типичного проамериканиста, с супругой-американкой. Он всего-то должен был — замирить страну и подготовить почву к воссоединению с Польшей по результатам референдума. Но вместо этого — он начал заговаривать о каком-то особом украинском пути. Какой еще, к чертям, особый путь? Надо ему напомнить про особый путь — американской разведке были известны все банковские счета каждого члена временного правительства, вот пусть и не рыпаются. Их особый путь заключается в том, что они не строят государство — они его нагло и цинично грабят. Потому и не желают объединения с Польшей — больше грабить не дадут…
Но еще на Украине можно будет отдохнуть и телом, и душой… от того, что его гложет… не дает покоя…

Это произошло, когда Стэну было семь лет и он еще не мог постоять за себя. В том квартале была своя иерархия… и у отца просто не было времени, чтобы защитить его: с утра до вечера он был на работе. А мать… тихая, маленькая женщина — она просто не справилась бы с бандой чернокожих подростков-громил… да и отец бы не справился.
В тот день он проснулся утром… как обычно, съел завтрак, приготовленный ему матерью, — та сильно болела и работала на дому. Потом оделся, вышел из дома… в этом районе, неспокойном и криминальном, водители обычно возили детей в школу на машине и встречали из школы тоже на машине… но Стэн был вынужден идти до школы пешком целых четыре квартала. Четыре квартала каменных джунглей, где могло случиться всякое, где он был жертвой, а остальные — охотниками, где его могли ограбить и убить просто от нечего делать. Он хитрил, менял маршруты, шел дворами… обычно это помогало, но не сейчас…
— Эй, снежок! — раздалось за спиной.
Он втянул голову в плечи и продолжил свой путь, надеясь, что чернокожим громилам будет все равно, что им просто лень будет догонять его, и они останутся на месте, пустив вслед ему пару бранных слов. Но сегодня чернокожим громилам хотелось поразвлечься!
— Снежок, вали сюда!
Он услышал за спиной топот и побежал сам… зная, что догонят.
Догнали его за пиццерией, загнали во двор, где стоял давно сожженный остов машины и где остро воняло пищевыми отбросами — мусоровоз вывозил их раз в неделю. Он был один. Подростков было восемь.
Верховодил среди них Буба, и это было самое худшее. Он рос без отца — его поджарили на электрическом стуле, а старший брат его уже находился в коррекционном учреждении для несовершеннолетних. На свободе была только сестра, которая работала в супермаркете кассиром и прямо при нем приводила домой клиентов — такая у нее была подработка. Поэтому Буба, которому было одиннадцать, был весьма осведомленным в вопросах секса подростком.
— Эй, снежок, а что это у тебя тут?
Из его рук вырвали портфель, где были аккуратно сложены книги, тетради и несколько бутербродов, приготовленных матерью. Бутерброды чернокожие хулиганы разделили между собой и жадно съели, а книги один из них вывалил и хотел втоптать в грязь, но второй дал ему по скуле.
— Охренел, бро? Я их продам.
Потом все взоры хулиганов обратились на него.
— Эй, бро, у тебя была белая телка?
— Да, ты же знаешь. Я ей засадил так, что из горла вылезло.
— Да врешь ты все! Если ты кому и засаживал — так только своей бухой сеструхе!
— Не смей говорить про мою сестру!
— А что — и эта телка сойдет!
Перед лицом стоящего на коленях Стэна возник большой черный шланг.
— Ну что, снежок, давай, открывай рот…
Но он сжал челюсти так, что открыть их невозможно было и прессом… и тут ему прямо в лицо ударила мерзкая, вонючая струя. А остальные стояли вокруг и ржали…
Насиловать его негры не стали. Он сам не помнил, как дошел домой и что сказал матери — но в школу он не ходил три дня. Просто лежал и смотрел в потолок. Мать, всегда тихая и смирная, в пух и прах разругалась с отцом, она швырнула в него сковородкой и сказала, что если они не уедут отсюда, то она разведется и заберет сына, что для католички было вообще немыслимо.
А он за эти три дня кое-что понял. Понял, что все вокруг враги и что жалеть не стоит никого. Понял, что такое ненависть. И дал себе зарок — подкрепленный большим гвоздем, который он нашел и заточил, — что никогда не станет на колени.
Бубу убили в разборке наркомафии — он был на подхвате, и итальянцы, которые не любили негров и не давали им свободы, прошили его очередью из «узи». Стэн Долан — он тогда уже закончил школу — несколько ночей приходил на муниципальное кладбище, чтобы помочиться на могилу Бубы. Из остальных семи к настоящему моменту были живы только двое — один мотал пожизненное в Фолсоме, другой — разматывал тридцать лет. Надеяться на помилование им не стоило, какие бы адвокаты у них не были.
Но Стэн все равно это помнил.
И только совсем недавно, первый раз побывав на Украине, он испытал настоящее наслаждение. На Украине было много борделей: и с женщинами, и с детьми — и в одном из них он нашел ответ на свои мучения. Это был русский мальчишка, белобрысый, лет десяти — и люди, которые присматривали за порядком в борделе, связали его и поставили на колени, а Долан ходил вокруг него, осыпая самыми страшными проклятьями и оскорблениями, какие только мог придумать, а потом расстегнул ширинку и… помочился на лицо ребенка точно так же, как когда-то помочились на его лицо. С тех пор то, что с ним случилось, не являлось ему во снах, не мучало его.
Служители борделя, конечно, удивились — но ничего не сказали. В конце концов, время было оплачено и… мало ли у кого какие завихрения в голове.
Он расплатился. За все. И за свое унижение — и за унижение своей страны с Россией в лице русского мальчишки.
Сегодня — он расплатится еще раз…
Борисполь… 
Самолет шел на посадку, под крылом мелькала голая, грязная, изуродованная гусеницами земля, дороги, ограждение летного поля из больших, наполненных землей мешков. Чуть в стороне от садящегося самолета плыл похожий на большую стрекозу боевой вертолет, отстреливающий тепловые ловушки. Огненные шары выпадали из его брюха и, горя, устремлялись к земле…

Красную дорожку не постелили, ублюдки, — возможно, из-за ветра, возможно, из-за чего еще. Почетного караула тоже не было — только американские «Хаммеры», окружившие самолет со всех сторон и направившие во все стороны света пулеметные стволы. Несколько машин — как обычно, использовались черные бронированные «Субурбаны» — ждали их около трапа, выстроившись полумесяцем. На некоторых были открыты люки, и в люках были пулеметчики с «ПК».
Трап подали советского образца — Долан едва не упал, сходя с него. Журналистов почти не было.
Навстречу заму госсекретаря шагнул высокий, тощий, как палка, руководитель гражданской администрации Поль Регнер. Дипломатичный франко-канадец с американским гражданством, здесь он отвечал за правильное распределение средств, выделяемых мировым сообществом на реконструкцию. Украины. Читай — их распилом, почти открытым разворовыванием, наделением жирными контрактами нужных фирм. Этому — присутствие партизан было очень даже кстати, потому что позволяло легко и быстро объяснять, почему на восстановление одной и той же школы деньги выделялись пять раз. Да потому, что партизаны, мать их так и этак, взорвали. Мы починили — они взорвали, мы починили — они взорвали. А почему сейчас тут руины, а не школа, хотя по документам она отремонтирована? Так опять взорвали проклятые, только вчера…
С Регнером у него отношения не складывались — исключительно потому, что Долан не был допущен, ему бросали, конечно, кусок — но это были крохи по сравнению с тем, что получали другие, в основном военные и сотрудники спецслужб. Регнер всегда точно знал — кому и сколько следует откатить.
— Как долетели, мистер Долан? — привычно улыбаясь, спросил Регнер.
Ничего не отвечая, заместитель госсекретаря шагнул к еще одному встречающему. Генерал Франтишек Бала, командующий сектором «Центр» — тоже высокий, широкоплечий, не снимающий черных очков — возможно, в подражание Войцеху Ярузельскому. Это был генерал старой школы, начинал служить еще при русской оккупации — но это был поляк, и этим было все сказано. К тому же — генерал Франтишек Бала входил в группу очень влиятельных офицеров, которые в последнее время принимали основные решения в Польше даже в обход гражданских, избранных на выборах властей.
— Пан Долан…
— Пан генерал…
Они обменялись рукопожатиями. Потом, сопровождаемые злобным взглядом Регнера, прошли в стоящую второй в кортеже машину…
Чуть в стороне, в обложенном большими мешками с песком капонире раскручивал лопасти американский АН-64D Longbow apache…

За штурвалом «Апача», который перегнали сюда из Германии, был один из наиболее опытных офицеров-вертолетчиков американской армии полковник Джек Малли. Ему шел уже сорок восьмой год, и за время службы он успел поучаствовать в трех боевых кампаниях — в обоих Ираках и в миротворческой операции в Боснии. Учился он еще на старой «Кобре», но перед самой «Бурей в пустыне» их пересадили на «Апачи», новейшие по тем временам вертолеты. Более сложные, чем старенькие «Кобры» — но полковнику нравилась в них маневренность и скорость. И, конечно, мощное бортовое вооружение, то, без чего вертолету на поле боя не выжить и задачу не выполнить. Впрочем, вооружение было не его заботой, вооружением занимался специалист по вооружению, майор Сол Арно. Его задачей было просто доставить Сола к месту, где он выпалит свои штуки, желательно не попав при этом под огонь «стрел» и «игл».
Полковник был направлен сюда в качестве офицера-инструктора, тем более что он в свое время в составе специальной группы изучал русский «Ми-24» и мог его пилотировать, но летал и сам, потому что выхода другого не было. Американцев здесь было мало, всего десять боевых экипажей на всю Украину, а поляки не справлялись. Учитывая опасность поражения вертолетов из комплексов ПЗРК, командование миротворческих сил приняло решение использовать самолеты, действующие с баз в Польше и балтийских странах, почти недосягаемые для ПЗРК при соблюдении должных мер предосторожности — но полковник считал это большой ошибкой, почти капитуляцией перед партизанами. Самолет не может нормально поддерживать наземные силы, он не может вести патрулирование, тем более что во многих местах то и дело врубали самолетные глушилки-генераторы помех, и приходилось действовать «на глаз». Только вертолет с опытным пилотом может причинить партизанам реальный вред, только он может заставить их испытывать страх.
На счету полковника было уже восемь зенитчиков. Этот план он разработал сам: один вертолет, переделанный в беспилотную машину-транспортник идет как приманка, сознательно подставляясь под ПЗРК, еще один вертолет — его, полковника, вертолет, вертолет-охотник идет позади и на предельно малой, с соблюдением всех мер скрытности, и один беспилотник типа Predator контролирует «зону охоты». Как только стрелок ПЗРК проявит себя — беспилотник дает знать об этом и вертолету-приманке, и вертолету-охотнику. Вертолет-приманка резко ныряет вниз, отстреливая тепловые ловушки — а вертолет-охотник внезапно выходит на позицию и отстреливает пару десятков ракет «Гидра-70», добавляя на закуску и парочку «Хеллфайров» с термобарической головкой. «Апач» — очень тихая машина, кроме того, у него над винтом радар, и он может «сечь» ситуацию, сам вися над землей и выставив над укрытием только радар. При каких-то ситуациях вместо вертолета-охотника мог работать самолет-охотник, снабженный кассетными боеприпасами или бомбами типа JDAM — но тут сразу возникали проблемы. Кассетные бомбы были вообще запрещены, и швыряться ими следовало осторожно. Бомба JDAM могла сойти с ума от глушилки — а там, где работали ПЗРК, ее могли врубить в любой момент. Ну и наконец — разница в скорости реактивного истребителя-бомбардировщика и вертолета-приманки. Чтобы хоть как-то их уравнять, пилот самолета-охотника был вынужден кружить над сектором охоты на предельно малой, насилуя двигатель. Нет, вертолет-охотник типа «Апач» был в этой ситуации самым оптимальным решением.
Вообще полковник за то время, что он кувыркался здесь, зауважал русских, впервые ему попался достойный противник. Иракцы, например, так толком и не смогли наладить оборону ПВО, хотя ПЗРК у них были, и в немалом количестве. В Боснии — там вообще были горы, можно было нахвататься с этих поросших лесом гор по самые… гланды. Тоже ничего толком не сделали. И только тут…
Опасно было везде, но особенно — над лесными массивами и над городами. В городах существовали ограничения на ведение огня — партизаны этим пользовались, забирались на крыши, делали запуски и мгновенно скрывались. Распространены были обманки — просто автомобильный аккумулятор и сварганенная вручную антенна, дающая излучение, примерно соответствующее поисковому локатору. В нужный момент на антенну дистанционно подавался ток, естественно, поисковая система «Апача» обнаруживала излучение РЛС и начинала сходить с ума, давая сигнал об облучении. Вертолетчик разворачивал машину, заходил на цель и… получал настоящую ракету с задней полусферы. Один вертолет сбили во время досмотра — в кузове оказался «ДШК», тент сдернули и… Еще один — «ДШК» врезал через крышу, в ней была пробита небольшая дыра для наблюдения. Легкие вертолеты «MH-6», отлично показавшие себя в Ираке, здесь сильно страдали от огня «ДШК» и сосредоточенного огня «ПК», «Ястребам» доставалось, потому что у них никак не была прикрыта задняя полусфера: ни наблюдением, ни огнем. Как ни странно — лучше всего показали себя старые добрые гиганты Сикорского — у них было и наблюдение, и огонь на три стороны, и возможность ночных полетов, и система РЭБ на борту, — но на каждый чих их гонять не будешь, да и было их здесь всего четыре для выполнения заявок американского спецназа.
Поставленная сегодня задача была не такой простой, как это могло видеться на первый взгляд — им надо было сопроводить кортеж заместителя госсекретаря США от Борисполя до Киева. На выполнение задачи мобилизовывались два вертолета «Апач» — позывные «ноль шестьдесят первый» и «ноль шестьдесят второй». Для их наведения и проверки особо опасных участков им придавался беспилотный вертолет «Лоуч». Мощь воздушного прикрытия должна была компенсировать опасную слабость конвоя — несколько бронированных джипов, максимум вооруженные станковым пулеметом «ПК», два бронетранспортера «Росомаха», каждый из которых вооружен дистанционной установкой с крупнокалиберным пулеметом, и грузовик с польскими солдатами со штатным вооружением. Все это было охраной польского генерала Франтишека Балы, а охрана американцев исчерпывалась частными охранниками на «Субурбанах» с пулеметами «ПК». Все дело было в том, что на охрану был заключен контракт и американцев охраняли частные структуры. Даже на собственной безопасности люди здесь пилили деньги. Нередко это кончалось плохо…
Когда температура газов в вертолетной турбине достигла необходимого уровня, полковник принял ручку на себя, поднимая вертолет и сразу отходя влево, чтобы побыстрее выйти из полетной зоны аэродрома. По уму, в полетной зоне аэродрома вообще нельзя было летать вертолетам, потому что это создавало предпосылки к тяжелому летному происшествию. Но здесь на многие правила просто плевали.
Бетонка, расчерченная квадратами, уходила вниз, вертолет ложился на курс, оставляя за собой стоящие на поле в капонирах самолеты и вертолеты. База была смешанной, и потому техника здесь была самая разная. Их «Апачи» — «шестьдесят первый» и «шестьдесят второй» были единственными в этом районе, еще четыре базировались на базе в районе западнее Харькова и еще четыре — в Николаеве, итого — десять машин. Помимо этого на базе стояли два MH53 Pawe Low 4, четыре «бешеных вагона» «МН-47» для сил спецопераций и один самолет «АС-27» для огневой поддержки (еще два были на патрулировании), которых вечно не хватало. Остальная вертолетная техника — это четыре «AH-6», восемь «MH-6» и восемь вертолетов-дронов — вся находилась в воздухе на различных миссиях. Вертолеты-дроны на базе «AH-6» они получили совсем недавно — но теперь это была самая востребованная техника, на них легко подвешивались два контейнера с «Миниганами» или 2,75 ракетами «Гидра-70», и если даже они попадали под обстрел повстанцев — то гибли только они, а не американский летный персонал. Первоначально их было десять, но осталось восемь, два ушли в безвозвратные потери, а один, изрешеченный длинной пулеметной очередью из засады, но дотянувший до базы, сейчас ремонтировали…
Американской техники здесь было немного, еще какая-то техника (включая морпеховские «Харриеры»), а так же польская и чешская, стояла в Бердичеве, и состояние ее оставляло желать лучшего.
Едва взлетев, полковник вызвал своего ведомого:
— Ганфайтер — Шестьдесят первый, взлетел нормально, запрашиваю Ганфайтер — Шестьдесят второй, доложите.
— Шестьдесят второй, взлетел нормально, все системы стабильны, держусь за тобой.
— Вас понял, Шестьдесят второй, выходим в зону ожидания, снижаться и зависать запрещаю. Продвинь птичку дальше по дороге, пусть барражирует у точки два и ждет нас. Начало движения по моему сигналу.
— Вас понял…

Американцы расселись по машинам довольно быстро, и кортеж из пяти машин покатился по бетонке, набирая скорость, — к воротам «без таможни». Собственно говоря, здесь все выезды с летного поля можно было переименовывать в «ворота без таможни», потому что таможню здесь не проходил ни один дурак.
Выскочив с летного поля, конвой почти сразу был вынужден остановиться у блока, где их дожидались силы сопровождения. Узнав машину командующего сектором с польским флажком, дежурившие на чекпойнте подняли шлагбаум без досмотра, за чекпойнтом, фыркая изношенным дизелем, разворачивалась «конвойная» «Росомаха» — бронетранспортер, который в основном гоняли по трассе на «легковых» скоростях и у которого из-за этого вот-вот должна была выйти из строя трансмиссия. Бронетранспортер был максимально облегченный, без дополнительного бронирования, на носу у него была специальная большая табличка, где по-английски, по-польски и по-украински было написано: «Не приближаться, держать дистанцию не менее пятидесяти метров. Иначе стреляем!»
— Как дела в Украине, пан генерал? — по-польски, пусть и с акцентом, спросил заместитель госсекретаря.
Вместо ответа генерал достал из папки небольшую листовку и протянул ее Долану.
— Читайте… пан госсекретарь… — тут он польстил американскому чиновнику, повысив его в должности, — вот так у нас обстоят дела.

Внимание! Данная инструкция обязательна к исполнению во всей зоне проведения миротворческой операции. Если Вы не понимаете что-либо из того, что написано в данной инструкции, обратитесь за разъяснениями к ближайшему офицеру миротворческих сил или старшему менеджеру корпуса гражданской реконструкции. 
Вы въезжаете на территорию Украины, зону проведения миротворческой операции. В настоящее время зона полностью находится под контролем местных властей и миротворческих сил, однако по-прежнему отмечаются бандитские и террористические проявления. В связи с этим при пребывании на территории Украины следует: 
1. При прибытии получить отметку в ближайшей комендатуре в двадцать четыре часа с момента прибытия. Если Вы не знаете, где находится ближайшая комендатура, обратитесь с вопросом к ближайшему солдату миротворческих сил. Лица, не имеющие отметки о постановке на учет в комендатуре, будут подвергаться превентивному аресту для выяснения личности. 
2. При выборе мест временного проживания желательно останавливаться только в отелях, рекомендованных миротворческими силами. Список мест для расселения вывешен в каждой комендатуре. 
3. При передвижении по территории Украины рекомендуется передвигаться группами не менее чем по три человека в каждой, желательно передвигаться на автомобиле, не рекомендуется сходить с основных дорог и улиц, задерживаться в сельских населенных пунктах, на загородных дорогах и особенно в лесных массивах и примыкающих к ним местах. Помните, что бандиты делают все, чтобы дестабилизировать обстановку, и могут убить Вас, даже если Вы не комбатант. 
4. При передвижении вблизи патрульных машин и иных транспортных средств, пеших патрулей, стационарных чекпойнтов сил стабилизации запрещено: 
— заговаривать с солдатами сил стабилизации; 
— пытаться сфотографировать солдат сил стабилизации; 
— передавать солдатам сил стабилизации какие-либо вещи, деньги, отвлекать их от несения службы. 
Не рекомендуется: 
— делать резких движений; 
— держать руки в карманах; 
— резко увеличивать или уменьшать скорость транспортного средства, совершать резкие маневры; 
— пытаться бежать. 
5. При окрике «Стоп!», а также любом другом, необходимо немедленно остановиться и поднять руки, не опускать их до тех пор, пока Вам не разрешат это сделать. В случае, если Вы не исполните команду, по Вам может быть открыт огонь на поражение. 
6. При перестрелке, подрыве заминированной машины падайте и лежите до тех пор, пока Вам не разрешат встать. Если взрывом Вас выбросило из транспортного средства, оставайтесь на месте и лежите до тех пор, пока Вас не обнаружит и не идентифицирует патруль сил стабилизации. 
7. Категорически запрещено: 
— принимать от незнакомых людей вещи на хранение, проносить эти вещи куда-либо; 
— давать незнакомым людям деньги, иные ценности; 
— подбирать оружие, боеприпасы, иные незнакомые Вам предметы, если Вы их увидели; 
— сообщать неизвестным Вам лицам любую информацию о местах Вашего временного пребывания, системе их охраны, известных Вам местах расположения чекпойнтов. 
8. Если Вы увидели что-либо, что внушает Вам подозрения, необходимо при первой возможности сообщить об этом ближайшему солдату сил стабилизации. 
Помните: только вместе, общими усилиями мы сможем победить бандитизм и терроризм и превратить Украину в процветающее, стабильное, демократическое государство. 

Долан с каменным лицом вернул листок польскому генералу.
— Все так плохо?
— Все еще хуже, пан Долинский, чем вы предполагаете… — серьезным тоном сказал генерал, — все намного хуже. Восток мы уже не контролируем, ситуация там значительно ухудшилась с тех пор, как мы туда вошли. Бандиты нападают на полицейских, полицейские срывают злобу на местных жителях, которые помогают бандитам. В полиции порядка полно людей, которых нельзя подпускать к полицейской работе на пушечный выстрел, в сичевых стрельцах ситуация не лучше: они воруют боеприпасы, имущество и продают его бандитам, которые используют его против них же. В прошлом месяце в бывшей Луганской области девятнадцать стрельцов, получив оружие, перешли на сторону бандитов, убив четверых польских офицеров и взяв в заложники одного. Мы не можем контролировать малые населенные пункты, ставя там гарнизоны, — у нас элементарно не хватает людей, — а местные на большей части территорий совсем не склонны к сотрудничеству с нами. Все, что мы можем, — это действовать как пожарная команда, туша там, где загорелось, не более. Сейчас «пошла зеленка», с той стороны через границу каждый день просачивается по сто-двести человек, мы не можем перекрыть границу даже с той техникой, какую вы предоставили нам. Все, что может надежно перекрыть границу, — это стена высотой несколько метров с постоянным патрулированием периметра. У меня на руках куча заявлений о переводе и расторжении контракта — даже наши, польские солдаты и офицеры, подают их, украинские же части просто разбегаются при первых выстрелах, часто бросая оружие и технику бандитам. На той стороне границы, по данным войсковой беспеки, — до тридцати только крупных лагерей подготовки боевиков, там преподают офицеры, имеющие солидный боевой опыт, в том числе в войсках специального назначения. Мы считаем, что в летней кампании организованного террора могут принять участие до двадцати тысяч комбатантов, в том числе с тяжелым вооружением. Теми силами, какие у нас есть, — нам не справиться.
— Что вы предлагаете? — спросил Долан.
— Необходимо нанести удар по приграничной зоне. Координаты лагерей нам известны — если мы не уничтожим их там, потом будет поздно. Ос надо уничтожать на гнезде, а не гоняться за ними по всей ферме.
Заместитель госсекретаря США покачал головой:
— Не в этой жизни. У нас на носу выборы.
— А у нас на носу крах всей операции.
— Не в этой жизни, — настойчиво повторил Долан, — я даже не буду входить к президенту с этим. Возможно, после выборов что-то получится.
— После выборов здесь будет кровавое месиво, пан Долинский, — не повышая голоса, сказал генерал, — сейчас или никогда. Мы готовы сделать это сами, у нас есть ресурсы. Нам просто будет нужна поддержка.
— На ваш страх и риск. Повторяю еще раз — Соединенные Штаты Америки не одобрят и не поддержат никакого расширения конфликта, тем более с вовлечением туда России, с ударами по ее территории. Только этого нам не хватало.
Генерал иронически усмехнулся:
— Вы бросите нас на съедение русскому медведю, Стэн?
— Вспомните Грузию. Пан генерал, можете считать это моей личной просьбой — не надо. Пройдут выборы — там посмотрим, президент, переизбравшийся на второй срок, имеет индульгенцию на любую политику, которую сочтет нужным проводить. Вы же знаете, пан генерал, наша партия неплохо относится к Польше.
— Мы это знаем и благодарим вас за это. Но вмешательство после выборов — это все равно, что невмешательство. Вы имеете возможность просто надавить на Москву и заставить ее смириться с произошедшим, а у нас такой возможности нет. Боюсь, мы вынуждены вам напомнить, что мы с вами в одной лодке, пан госсекретарь.
— То есть? — не понял Долан.
— Вы поняли. Если мы обнародуем кое-какие подробности финансирования избирательной кампании вашего нынешнего президента… и то, откуда тогда взялся компромат, и как он готовился — боюсь, ваша партия еще долго не сможет прийти к власти, Стэн.
Долану показалось, что он ослышался.
— Вы шутите?
— Увы, но я абсолютно серьезен.
Заместитель госсекретаря взглянул в глаза польского генерала и понял, что он и в самом деле не шутит.
— Вы соображаете, что говорите? Вы понимаете, пан генерал, что вы угрожаете Соединенным Штатам Америки? Вы понимаете, что на вас дерьма в десять раз больше, и если мы вывалим свое — ни один из вас не уцелеет?
— Мы это понимаем. Потому я и говорю с вами. У нас нет выхода — у вас он есть. Вы можете оплатить словами и влиянием то, что мы вынуждены будем оплатить кровью. Друзья — это навсегда, пан Долинский, от них нельзя временно отказаться на время выборов. У нас нет выхода — и потому мы сделаем то, что сказали. Решайте…

— Ноль шестьдесят один — отбой, гражданский автомобиль, опасности не представляет.
— Принято, Ноль шестьдесят два, я пройду дальше по трассе примерно три клика, оставайтесь над колонной.
— Вас понял, выполняю.
Давая шпор своему коню, полковник выругался про себя. Два «Апача» над колонной — такое он видел только в Саудовской Аравии, где так охраняли кортежи королевской семьи, опасаясь террористических нападений. Лучше было бы поднять любой транспортный вертолет с пулеметами и снайперскими винтовками — у него обзор вниз намного лучше. На «НН-60» два бортовых стрелка-наблюдателя, на «МН-53», «МН-47» и «МН-92» и того больше — три. Их вертолет — он вообще не предназначен для патрулирования, его задача — бить танки, и не более. Кто же виноват, что теперь воюют не танками, а просто стреляют из засады…
— Босс, левее на три часа, — сказал Сол.
Полковник бросил машину еще ниже к земле и ушел вправо, разворачиваясь для атаки. Ни на секунду он не зависал, он до сих пор и летал-то потому, что помнил, движение — это жизнь, зависший вертолет — это цель.
— Что там?
Там была какая-то машина… Увидев заходящий на них вертолет, люди бросились в разные стороны, легли на землю, прямо в грязь — все знали, что у американских вертолетчиков с юмором совсем плохо.
— Отбой, это гражданские.
— Принято, гражданские на точке один-один-семь-четыре-два-три, четыре единицы и гражданский транспорт.
Полковник хорошо помнил еще одну такую дорогу — из аэропорта в Багдад. Первый год ее звали «Аллея РПГ», частично она идет через бедные, окраинные кварталы с низкой застройкой, и вот проблемы-то начинались именно там. Потом зачистили, конечно, на нее тогда все силы бросили, он лично ее больше месяца утюжил…
Бориспольская трасса была поухоженнее, слов нет. Когда-то вокруг нее богатые люди коттеджи строили, сейчас часть снесли, часть так и стоит руинами, в них беженцы живут. Оттуда могут и РПГ засадить.
— Шестьдесят второму — пусть птичка пройдет над развалинами на три часа по всей их длине.
— Принято, птичка пошла…

Сам генерал Бала чувствовал себя далеко не в своей тарелке от этого разговора: он когда-то служил в Ираке, командовал сектором и хорошо узнал американских гражданских, может, даже лучше, чем военных. Америка сильно меняет людей: они становятся циничными и ничего не прощают. И еще… вот этот человек, тот, что сидит рядом с ним и недобро молчит, — он все-таки не поляк, он американец, и сейчас затронуто его личное , то, что трогать нельзя. Вообще, когда обсуждали все это, он высказался против того, чтобы разговаривать с американцами в таком тоне, но решение было принято, и он как боевой офицер должен был его исполнить. Но он понимал и то, что американцы, вне зависимости от того, выполнят они их требования или нет, этого не забудут и когда-нибудь жестоко накажут их. Генерал начинал служить при русских, и с ними было проще — они или разбирались сразу, или прощали — тоже сразу. А эти — нет, эти не простят…
— Господин госсекретарь, — решился генерал.
Долан не ответил.
— Сэр, вы тоже должны нас понять. У нас безвыходная ситуация, речь идет даже не об этой территории, речь идет дальнейшем существовании Польши. И в России, и в Германии к власти идут в чем-то родственные силы, эти силы являются глубоко националистическими и ненавидят Польшу. У вас не было тридцать девятого года, у нас он был. На нас напали с двух сторон и разорвали на части, только доблестная американская армия, высадившись в Нормандии, положила конец фашизму. Мы, поляки, должны сделать все, чтобы это не повторилось. И вам, американцам, тоже будет невыгодна новая фашистская ось от Берлина до Владивостока.
— Вы все сказали, генерал. Я тоже все сказал. Вы приняли решение — шантажировать Америку. Последствий этого не избежать…

— Ноль шестьдесят первый, птица совершает облет над городом. Сектор чист, прикрыт местными силами.
— Вас понял, занять позицию на точке один-один-семь-пять-девять-семь.
— Принято…
На горизонте был Киев, вертолет уже летел над пригородами, и полковник принял решение подняться еще чуть повыше…

Кто-то снова постучал в люк, майор вопросительно посмотрел на стрельца, командующего этим сбродом.
— Ваш пропавший подчиненный? Откройте…
Маленький светловолосый стрелец протиснулся в десант.
— Жили мы красиво, жили мы бахато…
— Рядовой Марек Охлюпко, объясните пану проверяющему, почему вы покинули пост? — предупреждая все вопросы и глупости, грозно сказал командир отделения.
— Так это… пан проверяющий… — Марек мгновенно сориентировался в ситуации, недаром на гражданке успел два года отсидеть. — По большой нужде вышел, вы уж извините… Туалета-то здесь нет…
Забухтела рация — здесь она была японской, но ловила все равно плохо из-за города и из-за помех.
— Внимание всем, я — Куринный-один. Расчетное время прохождения колонны десять минут, всем доложить о готовности.
По рации один за другим пошли доклады, никто не заметил, как «пан проверяющий» сдвинулся так, чтобы перекрыть и путь к люку, и при необходимости достать мехвода с пулеметчиком. После того как эти доложатся — они уже будут не нужны…

В люк снова постучали, как и было оговорено «два-два», очень быстро. Майор стукнул в ответ один раз, открыл люк. Из люка пахнуло запахом бойни…
Тот самый парнишка, белобрысый с мотоцикла, протиснулся в десант, стараясь не испачкаться, протиснулся к месту механика-водителя. Жуткий запах в стальной коробке десанта его не пугал — он видал и кое-что похуже. Парнишка был сиротой — сумел уйти, когда в Донецк вошли отряды бандеровцев. Оглядевшись, он по-хозяйски подтянул к себе автомат, положил его на колени. Шансов было немного — но они были, и заранее себя хоронить он не собирался.
— Давай, по моей команде, сдаешь резко назад. — Майор занял место стрелка пушечной установки и подключил питание…

— Внимание всем, подходим к мосту!
Старший команды сопровождения, южноафриканец по фамилии Ван дер Мерве, еще с утра чувствовал себя хреново, но объяснить причину этого никак не мог. Он был старым и стреляным псом, начинал у себя на родине как раз тогда, когда рухнул апартеид и толпы разъяренных черных вывалились на улицу, чтобы взять реванш за все былое. Стены, которыми были ограждены белые кварталы, не снесли — их пришлось еще и наращивать. Многие белые уехали, в их шикарные дома вселились черные, благо некоторые сгоряча принятые законы позволяли им успешно вести бизнес. Эти самые черные тоже нуждались в охране и относились к своим обездоленным собратьям много хуже, чем в свое время относились белые, потому что белых от черных отличал цвет кожи и деньги, а этих — только деньги. Именно в те годы в ЮАР была заложена основа современной частной военной индустрии, которая сейчас по общей численности занятых сравнялась с любой другой крупной отраслью мировой экономики.
Больше всего он опасался фугаса — это было по привычке, он отбарабанил четыре года в Ираке, и там большая часть потерь — от фугасов и смертников, от взрывов, короче. Первым делом он с самого утра взял «Субурбан» и проехал трассу, по которой через несколько часов придется вести кортеж. Сам, никому не доверяя, осмотрел опасные места — ничего. И все равно — не по себе.
Приняв у трапа самолета пассажиров — VIP должен был ехать в третьей машине, но он сел во вторую — они проскочили чекпойнт у аэропорта, и там к ним присоединилась охрана польского генерала, который ехал в колонне вместе с ними, во второй машине. Хоть это и было оговорено — Ван дер Мерве недобрым словом помянул польского генерала, его матушку и всех поляков в общем — он бы предпочел, чтобы в колонне не было бронетранспортеров. Во-первых, прущая лидером «Росомаха» сильно ограничивала обзор вперед, это была большая и высокая машина, гроб на колесах. Во-вторых — эта же самая «Росомаха» сильно ограничивала скорость движения, они давали семьдесят километров в час, а если бы не было этой каракатицы на трассе — летели бы под сто тридцать. За время службы в Ираке Ван дер Мерве усвоил одну нехитрую истину: колонну надо вести с такой скоростью, с какой позволяет это делать дорога, тогда есть шанс, что ошибется взрывник, затаившийся где-нибудь рядом с подрывной машинкой, да и зону обстрела можно проскочить на скорости. А трасса «Борисполь» специально восстановлена для скоростного движения…
— Тормозни немного… — сказал он водителю, — оторвись от него.
Водитель начал притормаживать, толстая задница бронетранспортера пошла вперед…
— Ноль первый, в чем дело? — мгновенно отозвалась рация. Это был польский майор из Службы государственной защиты, он сидел во второй машине и занимался охраной Балы.
— Мы немного отстанем, так будет лучше…
— Броня вас прикроет, держите дистанцию пятнадцать.
— Никак нет, так будет лучше, — с истинно бурским упрямством ответил Ван дер Мерве, — дистанция пятьдесят…
Машины летели к мосту…

Поскольку БТР, идущий лидером, уже не загораживал обзор, Ван дер Мерве успел-таки увидеть сдающий задом БТР сичевых стрельцов, прикрывающий как раз въезд на мост, но в первую секунду он еще не понял, что происходит. И лишь увидев, как БТР разворачивается, сдавая назад и выходя на позицию для стрельбы, он все понял…
— Внимание, помеха слева… — начал он и тут же крикнул, когда понял, когда дошло: — Опасность слева! Бронемашина готовится стрелять! Всем назад!
Водитель рванул руль — и мир вокруг завертелся в бешеной круговерти…

По странному стечению обстоятельств первым в прицеле оказался именно «Субурбан», идущий вторым по трассе — мехвод чуть замешкался, сдавая назад, и они пропустили колонну дальше, чем рассчитывали. Майор Тахиров вдавил кнопку электроспуска — и автоматическая пушка изрыгнула огонь, алая трасса разрезала пространство и врезалась в бок американского бронированного джипа. Его бронировала знаменитая американская O’Hara, такие же машины находятся в гараже американского президента, но никто и подумать не мог, что террористы для своих целей воспользуются тридцатимиллиметровой автоматической пушкой.
В джипе моментально вырвало переднюю дверь со стороны водителя, искорежило вторую и всех, кто был в салоне. Неуправляемая уже машина приняла, как на грех, влево — как раз туда, куда ушел первый автомобиль колонны, готовящийся совершить немыслимый для такого слона «полицейский разворот». Две машины, одна из которых почти не имела скорости, а вторая — неслась на семидесяти, столкнулись со страшным грохотом — и, искореженные, закувыркались по шоссе.
Профессиональнее всего поступил водитель третьей бронированной машины, в которой ехал глава американской гражданской администрации. Увидев, что произошло в голове колонны, и понимая, что времени уже совсем нет, он резко вывернул руль, направляя автомобиль на обочину и дальше, в кювет. Добротно сделанный американский рамный бронированный внедорожник, подняв тучу щебня, проскочил по обочине и со всей дури на скорости рухнул в неглубокий кювет. Не перевернулся — тяжелая передняя часть машины страшно ударилась и вылетела вверх, от удара снесло таранный бампер, открылся капот, перекрыв обзор водителю. Но главное было сделано — они были в городе, в районе городской застройки, и они ушли с линии огня…
Четвертый внедорожник принял в себя сразу несколько снарядов, в том числе бронебойно-зажигательный, и вспыхнул, водитель пятого не рассчитал маневр — и машина закувыркалась по шоссе, как отброшенная ребенком игрушка…

— БТР на девять!
Водитель головной «Росомахи», который и не заметил, что кортеж отстал от него, уже вылетел на мост, когда сзади загрохотало. Секунд пятнадцать у него ушло на то, чтобы затормозить машину, — «Росомаха» не только не приспособлена к шоссейным скоростям, она и тормозит плохо. Разогнавшееся стальное чудовище остановилось только на самой середине моста, водитель переключил передачу и резко сдал назад, оператор пулеметной установки чуть не вырвал джойстик управления из крепления, разворачивая пулемет на цель. Перед отправкой в Крэсы Всходние все «Росомахи» доработали, оснастили накладной броней — и теперь они даже бортом могли «держать» 14,5 миллиметров — от распространенного в России КПВТ. Но бронебойный снаряд тридцатимиллиметровой пушки в бок не может держать даже тяжелая БМП, не то что БТР. Поляки сделали глупость — сдавая назад, они выкатились прямо под пушку, под прицел. И пока оператор наводил (на ходу) пулемет — тридцатимиллиметровая пушка с русского БТР снова загрохотала, несколько снарядов пробили борт и рванули внутри польского БТР. Уже неуправляемый, он прокатился назад по инерции, ткнулся носом в то, что когда-то было двумя американскими бронированными внедорожниками, а теперь стало искореженной кучей металла, — и застыл, разгораясь…

Больше всего повезло замыкающему колонну БТР и грузовику «Ельч», набитому солдатами, — они не попали под раздачу и сумели нормально затормозить. Бронетранспортер увернулся от кувыркающегося по шоссе пятого внедорожника колонны, ушел влево и сумел выйти на почти идеальную огневую позицию…
— Цель на одиннадцать часов, огонь без команды! — крикнул поручик, командир машины. — Десанту покинуть машину!
Все равно в такой ситуации десант, находящийся в машине, ничем не поможет, а вот спешившись, помочь может, у каждого — одноразовый гранатомет, а дистанция — метров двести.
— Навел! Это машина сичевых стрельцов!
Бронетранспортер противника начал разворачивать пушку в их сторону.
— Огонь, пся крев!
Оператор бортовой установки «Росомахи» задержал перекрестье прицела на покатом борту БТР противника и нажал на спуск. Это был девятнадцатилетний пацан, он завербовался в Войско Польское потому, что верил в то, что Войско Польское самое сильное в мире, если все поляки помогут ему. Ему нравилась работа наводчика пулеметной установки: перед тобой экран, несколько клавиш и джойстик с клавишей. На экране — цветная картинка и перекрестье прицела, красное. Ты наводишь перекрестье на врага, нажимаешь кнопку на джойстике — и врага больше нет, а ты сидишь под защитой брони, и враг тебя не достанет. У них было самое лучшее в мире оружие, польское и американское, и американцы помогают им, — а значит, скоро они замирят эту землю, и она будет принадлежать им по праву. Он не участвовал в контактных боях, как обычные пехотинцы, и враги представлялись ему не более чем фигурками на экране, в которых надо стрелять — черт, он так же делал дома, играя в разные игры на компьютере. Вот и сейчас — он прицелился в переднюю часть БТР, примерно предполагая, что именно там должен быть и механик-водитель, и стрелок, и нажал на спуск. Пулемета, заработавшего над головой, слышно почти не было, лишь строчка трассеров потянулась к чужому БТР и врезалась в него, выбив искры, — благо он стоял неподвижно, и с прицеливанием проблем не было. Но пушка уже смотрела на них… и тут она плюнула огнем… что-то ударило с силой по корпусу, как молотом… и вдруг стало очень больно. Он непонимающе посмотрел на экран, в их бронетранспортере отчетливо запахло гарью, и боль катилась вверх по всему телу, а нижняя часть как будто совсем исчезла, он ее не чувствовал.
А потом боль исчезла.

— Ноль шестьдесят первый, колонна под огнем! — взорвался криком эфир.
Полковник действовал на автомате — «шаг-газ», педали — и вертолет ушел в резкий разворот, буквально ввинчиваясь в небо, чтобы из его выси соколом кинуться на врага.
— Шестьдесят второй, обозначь цель!
— Цель — бронетранспортер, дружественный объект!
Полковник развернул вертолет и увидел то, что заставило его похолодеть, — из застройки, левее, вырвалась маленькая яркая звездочка, и эта звездочка летела прямиком к «Апачу», целясь по теплу его двигателей.
— Ракета! За мост!
Все, кто служил здесь, — очень быстро учились реагировать без раздумий на слово «ракета». Вот и сейчас второй «Апач», располагавшийся много ниже и правее с места, наклонив хищный нос, рванулся вперед, отстреливая шары тепловых ловушек, разбивающиеся, лопающиеся фейерверком уже на земле.
— Держи! — крикнул Сол.
Вертолет замер — и почти сразу же вздрогнул. Термобарический «Хеллфайр» адским сгустком огня рванулся к месту старта ракеты, оба офицера проводили взглядом его полет, отсчитывая машинально секунды. На счете «два» ракета врезалась в здание, откуда велся огонь, — и оно мгновенно исчезло, окутавшись дымным облаком.
— Есть! Смещайся вправо — цель закрыта!
Беспилотный вертолет-наводчик, который мог подсветить им цель, ушел дальше в город и к месту действия не успевал.
— Выхожу на позицию!
— Ракета! Джек, ракета справа! — заорал ведомый.
Плюнув на все, полковник Малли бросил свою машину левее, пытаясь сорвать захват. Двигатель взвыл на высокой ноте, авиагоризонт будто взбесился…
— Она поймала тебя! Поймала!!!
Серой лентой мелькнул прямо под брюхом Днепр — и в этот момент вертолет тряхнуло, на мгновение потемнело в глазах, красным вспыхнула панель приборов.
— Ганфайтер ноль шестьдесят два, повреждение первого двигателя, повреждение критическое…
Полковник этого не слышал — он продолжал лихорадочно бороться за свою машину. Отключил двигатель, перекрыл подачу топлива, убедился, что автоматически включилась система пожаротушения, и поврежденный двигатель залило пеной. Дал сто процентов тяги на второй двигатель, но машина в момент повреждения имела слишком большую вертикальную скорость и не имела запаса высоты — он умышленно пошел на снижение, пытаясь сорвать захват, но не получилось. Сейчас один двигатель, пусть и на форсаже, не мог погасить вертикальную скорость машины и перевести ее в горизонтальный полет.
— Я — Ноль шестьдесят второй, подбит, снижаюсь!
— На воду! — заорал Сол.
Полковник сработал шаг-газом — он еще работал, — и вертолет в самый последний момент развернуло, они бухнулись в воду у самого левого берега Днепра. Бухнулись мощно, их тряхнуло, так что чуть зубы не вылетели, столб воды поднялся выше кабины, потом еще один удар, но уже слабее. Полковник догадался — дно! И если дно — то целы и они, и относительно — вертолет! Они сели даже после попадания ракетой!
Вертолет чуть покачивался, воды было по середину кабины. Что-то шипело…
— Сол, ты цел? — крикнул полковник. От удара у него мутилось в голове.
Вместо ответа его напарник рванул на себя аварийный стопор и, напрягшись, выдавил наружу боковой блистер кабины. В кабину моментально хлынула вода, но он сидел и ждал, пока все зальет и уравняется давление внутри и снаружи кабины, чтобы вылезти. Кабина вертолета ощутимо стала проваливаться вниз, все ноги были уже мокрыми. Рванул на себя стопор и сам полковник…
Вода была ледяной и грязной, по ней плыл какой-то мусор, но зацепиться было не за что. Вертолет кабиной ушел на дно и за что-то там зацепился, а хвостовая балка торчала из воды. Сол качался чуть в стороне, загребая руками, полковник подплыл к нему.
— Как ты?
Майор обернулся, лицо его было в крови.
— Нормально… приложило немножко, и что-то не то с позвоночником.
— Грести можешь?!
— Могу! Черт… больно как.
— Давай помогу. Поплыли…
Течение поднесло их к какому-то берегу, заброшенному — полковнику удалось там зацепиться за кустарник, и они выползли на сушу, как потерпевшие кораблекрушение. Сил уже не было совсем; они так и лежали — мокрые, в грязи, наполовину в воде…
— Пошли… двигаться надо…
На четвереньках они выползли из воды, впереди были какие-то контейнеры и пустырь. Полковник прислушался — уже не стреляли.
— Пошли…
Завалившись за какой-то контейнер, они немного, пару минут, полежали так, восстанавливая силы. Потом начали делать то, что и должны делать пилоты, потерпевшие аварию. Первым делом полковник достал аварийный передатчик, включил его и положил обратно в карман — аэродром был совсем рядом, и ждать гостей нужно было минут через десять, максимум пятнадцать. Потом он достал пистолет-пулемет «МР7», который здесь был у каждого летчика вместо штатной «беретты», навернул на него глушитель и положил рядом. То же самое он сделал и с оружием Сола, сунул его ему в руки — все же с напарником было что-то не то, он терял силы и выглядел хреново. А продержаться, пусть и пятнадцать минут, — надо, если их найдут местные — труба. Полковник не питал никаких иллюзий относительно того, как к ним относятся местные и что они с ними сделают, доведись двум американским пилотам боевого вертолета попасть к ним в руки. Даже эти пятнадцать минут нужно выжить…
— Что, напарник?
— Что-то хреново…
— Не двигайся. Помощь сейчас будет, я включил передатчик. На, глотни…
Сол забулькал виски, старым добрым шотландским, флягу которого полковник всегда носил с собой. Малли хлебнул и сам…
— Вот так… Ты только не умирай, ладно? Сейчас спасатели прилетят.
— Не дождешься…
— Может, попробуем выйти к своим?
Где-то вдалеке глухо бухнул взрыв…
— Не… Пусть меня свои спасают… а не эти придурки… из-за которых мы тут лежим, мать их так…
— Тогда лежи. И не умирай…
В воздухе, совсем рядом, уже тарахтел еще один вертолет…

Рассыпавшись цепью, поляки из группы охраны осторожно, перебежками подходили к молчащему бронетранспортеру. Он стоял, мертво  опираясь на спущенные шины, — американский вертолетчик хорошенько прошелся по нему из тридцатимиллиметровой пушки, вспорол, как консервную банку, но больше ничего делать не стал, улетел куда-то в сторону, возможно, патрулировать. БТР, наделавший столько бед, казался безжизненным, но поляки все равно опасались…
Наконец они залегли в тридцати метрах — дальность броска гранаты…
— Вольчевский, Новак, вперед! Остальные прикрывают!
Двое поляков осторожно поднялись и пошли вперед…
— Пан капитан, люк в десант открыт! — сказал Вольчевский в рацию.
— Стоп! Всем — вперед!
Цепью точно так же подошли к БТР, без команды окружили его. Часть стволов уставилась на БТР, часть — по окрестностям. Мало ли что можно ждать от этих сумасшедших русских. Пахло гарью, соляркой…
Принявший командование группой охраны — верней, тем, что от нее осталось — капитан Войска Польского Юрий Горжа медленно пошел вперед, целясь из своего автомата по десантному отсеку БТР. Там уже никого не должно быть, но мало ли…
Присел, посмотрел… боже…
— Малик, держать БТР! Остальным — обыскать все вокруг! Опасайтесь гранат! Удаление — на прямую видимость.
Поляки рассыпались цепью, впереди был кустарник, и тут кто-то крикнул:
— Пан капитан, там труп!
— Стоять! Стоять, ни шагу дальше!
Горжа осторожно подошел, посмотрел — действительно, тело, лежит на животе… и, кажется: труп… точно труп… спина вся распахана.
Но труп ли?
— Внимание, стреляю!
Капитан Горжа достал пистолет, прицелился — и выстрелил, целясь в мякоть бедра. Пуля попала в цель — но труп продолжал лежать, как и лежал.
Труп…
— Все чисто. Труп! — объявил Горжа. — Десять метров назад и сдвиньте его «кошкой».
Ворочать трупы руками, без «кошки» — здесь тоже давно уже отучились. Кто делал глупости — давно упокоились под заунывное пение хора и причитания капеллана.
Солдаты развернули «кошку», зацепили труп, отошли, дернули. Снова ничего. Решив, что все в норме, капитан Горжа подошел ближе, расслабились и подошли ближе и солдаты…
И тут труп открыл глаза. И даже — как показалось в последний миг жизни польскому капитану — он улыбнулся.
Потом прогремел взрыв…

Ближняя ретроспектива
15 декабря 2009 года
Даллас, штат Техас
Джим Гатуик, рекрут. USMC

«Ты нужен морской пехоте США!»
Джим Гатуик и без того знал, что он ей нужен. Хотя бы по тому, каких людей он видел перед пунктом вербовщика…
Пунктом вербовщика было небольшое, одноэтажное, очень аккуратное здание в промышленной зоне Далласа, среди каких-то складов и промышленных корпусов, большей частью пустующих из-за кризиса. Тут же, на загаженной, заплеванной улице стояли автомобили, один из них был с выбитым ветровым стеклом, другой разрисованный — характер рисунков заставлял предполагать, что у художника, нарисовавшего их, были не все дома. Еще несколько машин были из числа тех, которыми пользуются наводнившие страну мексиканские бандиты — девяностых годов выпуска, тонированные стекла, мощные моторы. Из колонок, установленных в багажниках, на всю улицу — мексиканские наркобаллады, уголовный рэп. Как потом выяснилось — подростковая банда приехала провожать троих своих подельников в американскую морскую пехоту. Подписав контракт на пять лет, они получали за счет «дяди Сэма» отличную военную подготовку, опыт участия в боевых действиях, в настоящих боевых действиях — а потом многие возвращались. Мексика все больше напоминала паровой котел с намертво заклинившей крышкой — кого там только не было. Зетас, зловещие убийцы из числа бывших полицейских и мексиканских спецназовцев, поклоняющиеся Санта-Муэрте, смерти, и творящие такое, что кровь стынет в жилах. Эскадроны смерти картели — чаще всего в них набирали бывших и действующих полицейских из спецотрядов, они работали на картели и вели беспощадную войну с Зетас. Хорошо подготовленные трансграничные бандформирования севера страны — они чаще всего состояли из бывших эмигрантов, отслуживших в американской армии и действующих армейскими методами с армейской дисциплиной: несмотря на относительную малочисленность, они всего за год прибрали к рукам два «жирных» пути транспортировки наркотиков полностью. Мексика стояла на пороге гражданской войны: за прошлый год в уличных боях с полицией и друг с другом погибли больше восьми тысяч человек, судя по началу этого года — число погибших за 2009 год обещало перевалить за десятитысячную отметку. Власти лихорадочно пытались удержать ситуацию под контролем: чрезвычайное положение в восьми штатах, армейские патрули в городах, задержания наркобанд с использованием бронетехники, конфискации все больших партий кокаина (которые потом частично пускали на улицу те же полицейские, бадяжа изъятый порошок, перед тем как сжечь). С каждым месяцем росла трансграничная преступность — людей ради выкупа стали похищать в США, потом переправлять через границу — этим занимались отлично организованные преступные сообщества численностью в десятки и даже сотни человек. Ситуация в стране становилась все хуже и хуже: из-за экономического кризиса закрывались заводы и фабрики, товар не находил спроса, правительство не могло снизить налоги для оживления экономики, потому что вынуждено было обслуживать государственный долг. Единственные люди, кто отлично зарабатывал в стране, были наркотраффиканты — и всем разумным людям уже было ясно, что падение правительства Мексики является уже вопросом ближайших лет, а возможно — и месяцев.
Мексиканские твари — крикливо одетые, с усиками, волосами, собранными сзади в крысиный хвост, модными бородками «готи», обвешанные дешевыми побрякушками из «золота» — перегородили всю улицу перед вербовочным пунктом, гогоча, рыгая, что-то выкрикивая, — по кругу шла бутылка с какой-то бурдой, которая по недоразумению называлась «текила». Чуть в стороне стояла полицейская машина; полицейские подчеркнуто не вмешивались. Оно и понятно — из двоих патрульных как минимум один был сородичем этих чиканос, а в полицейском управлении Далласа отдел служебной этики беспощадно расправлялся со всеми, кто позволял себе хоть малейшее высказывание или действие с расистской или националистической подоплекой. Да и новобранцев в армии не хватало.
Появление белого вызвало у чиканос весьма сильные чувства — но, кроме как свистом, ни один из них не решился их выразить — все-таки опасались полицейских. Подчеркнуто спокойно, держась с достоинством, как учили его отец и дед, Джим Гатуик прошел рядом с этой толпой. Некоторые девчонки — из числа перемазанных косметикой подружек молодых бандитов — посмотрели на него с интересом — все-таки он был белый американец, даже среди хуанит котировался куда выше, чем собственная блатота. В другое время и в другом месте Джим и сам бы обратил на них внимание, и очень даже пристальное… но не здесь и не сейчас.
— Белый парень, Эй-стан ждет тебя! — крикнули ему вслед.
Он это знал. Более того — он был из редкого, исчезающего типа будущих солдат, которые надевают военную форму не потому, что в округе нет работы, и не потому, что иначе предъявят уголовные обвинения — а просто потому, что так надо. Потому что форму носили и отец, и дед, и он не видел ни одной причины, почему бы ее не одеть и ему. В армии таких призывников, выявленных с помощью личностных тестов и изучения биографии ценили, хотя и гоняли в три шкуры — зато делали в личном деле отметку ПКО и направляли на учебу.
Внутри, в офисе вербовщика, было шумно, пахло каким-то дезинфицирующим средством, и пахло отвратительно. Все стены были завешаны плакатами, где то казавшийся разъяренным «дядюшка Сэм», то военнослужащие разных родов войск говорили, что нуждаются в тебе. Это была правда, людей в армии катастрофически не хватало.
Нельзя сказать, что в вербовочном пункте было много народу, скорее, наоборот. С восьмидесятых годов, с тех пор, как появился призрак «новой экономики», чей девиз «стань миллионером до тридцати» — с комплектованием всех родов войск были проблемы.
Джим Гатуик нашел дверь, на которой было написано «вербовщик», постучал.
— Войдите!
Тут ему повезло. А может быть, и не повезло, с какой стороны посмотреть. Сейчас везде сокращение расходов, с одной стороны, и повальная вербовка всех опытных вояк в ЧВК, частные военные компании — поэтому роль вербовщиков все чаще исполняют не отставные или негодные к службе в боевых подразделениях из-за ранения вояки, а низкооплачиваемые клерки из числа безработных, часто мексиканцы. Но тут за столом сидел настоящий вояка в звании… едва ли не мастер-сержанта, весьма свирепого вида. Карандаши он, как и полагается такому вояке, хранил в обрезанной гильзе от стапятимиллиметрового снаряда, на столе висели не грамоты и фотографии с известными людьми, а что-то вроде тарелки, расписанной символикой КМП США.
— Проходи, проходи. Не стесняйся, только дверь закрой!
Вояка был настроен весьма дружелюбно, по крайней мере, пока. В кабинете пахло крепким табаком, что было необычно — в правительственных учреждениях курить запрещалось.
— Хочешь служить в Корпусе морской пехоты США? — спросил вербовщик.
— Да, сэр, — коротко ответил Джим, как ответили бы его отец и дед.
— А зачем ты нужен Корпусу, сынок? — подозрительно рассматривая его, спросил вербовщик.
— Ну, сэр… Я слышал, что мы ведем войну, а солдат не хватает.
— Это так…
Вербовщик рассматривал Джима так, как будто он уже что-то натворил. Мелькнула мысль, что если здесь всех так принимают, то совершенно неудивительно, что в корпусе постоянно не хватает солдат.
— Так-то оно так. Вот только я заколебался видеть перед собой маменькиных сынков, которые думают, что если они пойдут в морскую пехоту, то станут там настоящими мужиками. Меня это просто зае…о, парень, вот что я тебе скажу.
— Сэр, я не маменькин сынок и никогда им не был, — ответил Джим Гатуик.
Вербовщик усмехнулся.
— Вот как? Не заметно. Но если ты утверждаешь…
Одним движением он свез бумаги, гильзу на край стола, что-то даже упало. Выставил на стол руку, крепкую, узловатую…
— Садись! — кивнул он на стул. — И докажи, что ты и в самом деле мужчина.
Джим Гатуик посмотрел на руку, узловатую, крепкую, перевитую жилами, поросшую редким седым волосом. Противник был тяжелее его килограммов на двадцать по самым скромным оценкам, а Джим никогда не занимался армрестлингом.
И вообще, это не предусмотрено в качестве приемного испытания, черт, он просто хочет служить в корпусе, и все.
Но тут этот мастер-сержант, предлагающий ему помериться силами, улыбнулся столь понимающе, что Джима Гатуика как кипятком окатило. Он вдруг посмотрел на ситуацию глазами того, кто должен его вербовать — еще один хлюпик и дохляк, насмотревшийся телевизора и наигравшийся в Medal of honor, пришел проверить, так ли он крут на самом деле…
А пошли вы все!
Нагло улыбнувшись мастер-сержанту, Джим Гатуик, рекрут, сел и ухватился за руку мастер-сержанта. Она была теплой и жесткой, как подошва.
— Ну, смотри… сам напросился.
Джим Гатуик продержался ровно семь секунд.
Пока он разминал чертовски болевшую правую руку, размышляя над тем, не порваны ли связки, мастер-сержант брюзгливо осведомился:
— Английским владеешь?
— Да, сэр.
На стол плюхнулась толстая папка разноцветных листов, сцепленных скрепкой, поверх лег карандаш.
— Черт знает что творится, — пожаловался мастер-сержант, — теперь у нас два комплекта документов, один на английском, а другой на испанском. И каждый раз, когда ко мне кто-то припрется — я должен вежливо спрашивать — извините, сэр, вы владеете государственным языком Соединенных Штатов Америки или нет? И бюллетени теперь тоже печатают на двух языках: английском и испанском. По мне, если ты не можешь понять, что написано в бюллетене, тебе просто не стоит голосовать, вот и все. И если ты не можешь заполнить тесты на английском при вербовке в морскую пехоту — тебе, черт возьми, просто не следует вербоваться в морскую пехоту, потому что дриллы на Пэрис-Айленд любят кушать таких вот… непонятливых на завтрак. Давай, приступай, парень. Здесь тебе работы часа на два. Пиши все печатными буквами. А я пока прогуляюсь по коридору, попробую раздобыть кофе себе, да и тебе, думаю, не помешает.
— А как же…
— Рука? — с усмешкой спросил морпех. — До Пэрис-Айленда, надеюсь, заживет. Если нет — покажешься врачу.
— Нет, сэр, я не про это. Я же… проиграл.
Морпех смотрел ему прямо в глаза, и рекрут почувствовал, что он говорит без насмешки, совершенно серьезно.
— Нет, парень. Ты не проиграл. Ты победил. Самое главное — ты победил самого себя, победил свой страх. Ты шагнул ему навстречу, и неважно, что было потом. Парни, которые могут это сделать, нужны в морской пехоте, потому что мы — те, кто делает то, что сделать невозможно. Ублюдки в Вашингтоне говорят «невозможно», это одно из любимых ими слов, а мы идем и делаем, вот так вот, сэр. Помни, что ты сделал сегодня, и всегда делай так же.
С этими словами вербовщик шагнул за дверь…

Примерно через два часа Джим Гатуик ответил на последний идиотский вопрос анкеты и со вздохом положил карандаш.
— Кажется, все, сэр.
— Все? Вот и отлично. Давай сюда.
Морской пехотинец передвинул к себе толстую пачку исписанных листков, достал очки, которые ему совсем не подходили — круглые стекла, желтая оправа, — нацепил на нос, пробежался взглядом по тексту.
— Ты Гатуик? — вдруг спросил он.
— Да… так точно.
Морпех присвистнул:
— Я был знаком с одним парнем, он служил в Кемп Леджун. Его имя Том Гатуик, не твой родственник?
— Это мой отец, сэр.
Морпех снял очки и положил их на стол.
— А не шутишь? И как он поживает?
— Торгует бензином и товарами для рыбалки и охоты, сэр. Все для фермеров.
— Интересно. А пенсию он получает?
— Да, сэр, за Залив. Его тогда признали ограниченно годным, он и ушел.
— Не шутишь, — подвел итог морпех, — давай руку. Сын ганни Гатуика здесь всегда желанный гость. Хочешь служить, как отец?
— Да, сэр, — рекрут поморщился, рукопожатие было сильным. Очень.
Морпех покачал головой:
— Не стоит. И знаешь, почему? Твой отец служил так, как будто у него не одна жизнь, а по крайней мере девять. Его задница была везде, где было жарко, как на адской сковородке. Во время Just Cause он ринулся на штурм полицейского отделения, откуда по нам палили два десятка парней, всего лишь с огневой группой. То, что он взял его и остался цел, — чудо. А вот в Ираке ему не так повезло. Служи так, чтобы оставаться в живых, сейчас в Корпусе мало по-настоящему хороших парней. Все понял?
— Да, сэр.
— Вот и хорошо. Придешь через три дня. Что с собой брать, знаешь.

На улицу Джим Гатуик вышел уже рекрутом Корпуса морской пехоты США — и поэтому он направился прямо по улице, на этих мексиканских ублюдков, и направился с таким выражением лица, что все сразу стало понятно. Он шел на них, как ледокол идет на таран льдин, яростно и неукротимо, глядя им прямо в глаза.
И мексиканцы, на счету двоих из которых были убийства, в присутствии своих девчонок молча расступились перед ним.

В одном из окон вербовочного пункта шевельнулись жалюзи.

Мастер-сержант Корпуса морской пехоты США неторопливо вернулся за стол, свернул сигарету — он предпочитал самостоятельно свернутые сигареты, которые набивал отборным турецким табаком, безо всяких там отдушек и добавок, которые нужны только педикам. Не спеша выкурил сигарету, окутавшись сизым дымом, потом затушил окурок в пепельнице, которую держал в ящике стола — политкорректность! — открыл окно, чтобы проветрить помещение. Потом, подвинув к себе пакет документов, заполненных рекрутом Гатуиком, снял трубку со старомодного телефонного аппарата, начал набирать номер, который помнил наизусть и которого не было ни в одном общедоступном телефонном справочнике.
— Майора Андерсона, — сказал он в трубку, — это Хилл. Срочно… Да, сэр, это Хилл. У меня здесь есть кое-что интересное, с большими перспективами. Джим Гатуик. Гольф-Альфа-Танго-Виски-Индия-Чарли-Кило. Так точно. Да, он самый. Парень показался мне дельным, сэр. Так точно. Да, спасибо, сэр. Семпер фи.
В последнее время в Соединенных Штатах Америки стала проявляться проблема — несмотря на прирост населения, на превышающую европейский уровень рождаемость, как только до чего-то доходило — так выяснялось, что не хватает людей. Когда вошли в Ирак — стало не хватать людей. Как только вошли в Афганистан — стало еще хуже. Почему-то в Америке последних лет все хуже и хуже обстояли дела с людьми. 
Но все-таки люди были. Потому что Соединенные Штаты Америки были великой державой. Этого у них было не отнять. 

11 июня 2014 года
Пустыня Негев, Израиль

— Держи ниже. Он обшаривает горизонт, но тебя не видит. Подскочишь прямо перед целью и снова уйдешь вниз.
— Так точно.
Ударный самолет ВВС Израиля F15 Raam (Strike Eagle), модернизированный до уровня Block 20 — более мощная радарная система с элементами от F35, наведение на цели через постоянный канал обмена данными со спутниками США, более мощные и надежные двигатели, частично сниженная радиозаметность — демоном несся над ночной пустыней, иногда опускаясь до тридцати футов над землей. Пилотом был Давид — в который раз подполковник видел, что Давид — пилот от бога, он отключил режим огибания рельефа местности и вел машину на скорости чуть ниже звуковой на таком расстоянии от земли, в обстоятельствах иных ему бы просто оторвали голову за это. Но сейчас от него требовалось именно это, более того — за его спиной сидел полковник (звание присвоили совершенно неожиданно, вызвали в Тель-Авив, пожали руку и вручили новые погоны) Иеремия Эгец, тоже пилот от бога, который сейчас исполнял обязанности оператора систем вооружения. Став комэском, он решил, что должен знать работу не только пилотов, но и операторов боевых систем.
— Левее. Радар прямо по курсу.
Самолет чуть заметно прянул влево, в кабине замигал датчик облучения радаром.
— Поймали? — напряженно спросил Давид.
— Еще нет. Луч рассеянный. Он что-то видит, но не может понять, что именно. Еще левее, зайдешь с разворотом.
— Он не унимается.
Индикатор продолжал мигать.
— До разворота три… два… один… Пошел!
Машина развернулась резко до предела, замигал еще один датчик — критическая высота.
— Выполнил.
— Спокойно. Я начну отсчет.
И в этот момент раздался резкий звонок системы оповещения — оператор радара перевел его из режима сканирования в режим прицеливания.
— Есть захват.
— Работай! Ты успеешь! Пять-четыре-три-два-один-подскок!
Самолет рвануло вверх так, что их прижало к креслам, желудок ушел куда-то туда, где помещаются отходы от его работы. У полковника Эгеца потемнело в глазах — все-таки не мальчик, хватит хулиганить, — но он успел выполнить работу. Так и не включая радар, он нанес удар — почти одновременно высокоточными планирующими бомбами по назначенным целям и ракетами ПРР — по захватившему их радару. Самолет тряхнуло — учебные боеприпасы отделились от подвесок, он разом полегчал на треть и сейчас рвался в небеса. И тут желудок рванулся в обратный путь — Давид перевернул самолет и с пугающим ускорением рванулся обратно к земле, перевернув самолет вверх тормашками…
Сукин сын…

Самолет, выпустив тормозные парашюты, остановился на самом конце взлетной полосы базы 69, от колес шел дым. Медленно порулил на стоянку, чтобы освободить полосу. Двое в кабине — пилот и оператор систем огня — медленно приходили в себя.
— Чертов сукин сын… — сказал полковник.
— В этот раз кое-что удалось сделать, — необычно серьезным для него тоном заявил Давид, — уже лучше.
На машине подлетели несколько пилотов, мгновенно выставили две легкие алюминиевые лестницы. Полковник на ощупь нажал кнопку, чтобы открыть фонарь.
— Иеремия, с тобой все в порядке? — сунулся в кабину штурман эскадрильи.
— Жить буду. Помоги…
— Сейчас. Там к тебе люди из Тель-Авива приехали.

Полковник так и вышел к ним — не снимая летного комбинезона, это была не рисовка, просто не было ни времени, ни сил его снять.
— Генерал…
Генерал Амос Ядлин, бывший пилот, ставший разведчиком, а потом снова пилотом — то-то все тогда удивились — покачал головой:
— Ты не в том возрасте, чтобы летать.
— Да пошел ты… — просто и бесхитростно заявил полковник, — мне надо было понять, что происходит. Я взял самого лучшего пилота, и мы отправились на учебную миссию. Мне надо было понять, что происходит.
— Понял?
— Понял, Амос. Мы их не прошибем.
Командующий ВВС нахмурился.
— То есть?
— То и есть! — разозлился полковник Эгец. — Это не шутки. Ты прекрасно знаешь порядок построения ударной группы. Мы его нарушили, действуем, как сумасшедшие. В группе на двенадцать машин должно быть два самолета РЭБ и как минимум два специализированных самолета подавления ПВО. А там, где мы столкнемся с системой С300, — их нужно будет четыре. Мы же нагрузили все машины, что у нас есть, бомбами и пытаемся выполнить задачу. Но это невозможно. Я пять раз лично ходил на цель с моим лучшим пилотом, экспериментировали с боевой загрузкой. Последний раз мы шли так низко, что едва не наелись земли. Это был лучший пилот и лучший, черт возьми, самолет, который у нас есть. Барак на то, что мы делали, неспособен. И все равно пять раз из пяти радару удалось нас засечь.
— А сколько раз вам удалось произвести сброс? — поинтересовался Миша.
— Два раза.
— Не так плохо… — заметил генерал, и полковник взорвался:
— Два из пяти не так плохо?! Черт, я заслужил отставку уже десять раз. И я напишу рапорт, черт побери, только чтобы не увидеть, как гробят эскадрилью! Два из пяти — мы просто угробим ВВС и ничего не добьемся. Даже если мы отымеем этих ублюдков — оставшиеся отымеют нас, вот и все, что будет!
— Успокойся… — с поразительным спокойствием сказал генерал, — пойдем, немного выпьем. Мы не дежурим, так что можно.

— Получена новая информация. Информация, которая заставляет нас подойти к предстоящей операции принципиально по-другому. На сегодняшний день достоверно установлено, что у Ирана есть десять боеготовых, ядерных взрывных устройств, мощностью от тридцати до сорока килотонн каждое, пригодных для доставки баллистическими ракетами. Все эти установки находятся в Тебризском позиционном районе, как минимум половина из них установлена на ракеты и готова к немедленному применению. Все ракеты нацелены на Израиль.
В кабинете, где на столе стояла упаковка пива — пилоты обычно не употребляли ничего крепче, комиссия каждый день, и если выпить, к примеру, вечером водки, то на следующий день не допустят к полетам, — наступило тяжелое молчание.
— Только не говори — какого хрена мы не сделали это раньше, — прервал молчание генерал Амос Ядлин.
— А какой смысл говорить? В нашей стране что-то не так, это знаем мы все, и ты, и я. Раньше мы тушили, как только начинало гореть, а иногда — тушили тогда, когда кто-то только зажег спичку, чтобы поджечь. Поэтому Израиль жив до сих пор. Сейчас мы не тушим и тогда, когда все уже горит синим пламенем. Так, кажется, выражаются русские?
— Так, — подтвердил Миша.
— Вот именно. Так. Поздно запирать конюшню, когда разбежались все лошади. Нам придется учиться жить рядом с кучей фанатичных ублюдков, которые так и мечтают нас уничтожить.
Генерал отхлебнул пива.
— Мне это не нравится, — заявил он.
— Мне тоже, сэр, — обратился к нему полковник так, как это было принято в американской армии, — но в жизни происходят предельно хреновые вещи.
— Мне не нравится твое настроение.
— Оно соответствует ситуации, сэр. Имеющимися ресурсами решить задачу невозможно — либо надо подключать американцев, либо работать не одним вылетом. Лучше первое, потому что в противном случае уже после первого вылета мало что останется. Какого хрена американцы заставляют нас таскать каштаны из огня?
— Здесь живем мы, а не они.
— Да брось, Амос. Им нужна нефть, а нефть есть именно здесь, в таких количествах и такого качества нефти больше нет. Они нас используют в качестве «того самого ублюдка», делают это не первый год и более того — не первое десятилетие. То, что мы можем решить только большой кровью, — они могут решить куда проще. Поднять в воздух все «В2», которые у них еще остались, поднять авианосные эскадрильи с пары авианосцев. Господи, да у них есть стратегические подводные лодки с парой сотен «Томагавков» на борту, чего нет у нас. Почему бы им не заняться теми ублюдками, которые именуют их не иначе, как Большой сатана?
Амос, прищурившись, посмотрел на подчиненного.
— Так ты говоришь, что задачу выполнить невозможно.
— Невозможно.
— Хорошо. Миша, пошли. Невозможно, так невозможно.
Генерал и его спутник вышли, а полковник Эгец так и остался в своей каморке, злой, расстроенный и чуть пьяный. Оставшееся пиво он пить не стал, выкинул в мусорный бачок. Потом начал разбирать раскладушку — ехать домой не хотелось. Да и не дело это — пьяному за рулем…

Отражение
03 февраля 2014 года
Иран, западнее Тегерана
Региональная штаб-квартира Корпуса стражей исламской революции
Саргорд Арад Бешехти
Специальный отряд КСИР,
оперативные позывные Птица, Саргорд А
Иракская Хезбалла, Турецкая Хезбалла

Стражи исламской революции (перс. Сэпа́хе пасдара́не энгела́бе эслами́) — иранское элитное подразделение (гвардейский корпус), созданное в 1979 году из военизированных отрядов исламских революционных комитетов, сторонников лидера иранских шиитов великого аятоллы Рухоллы Мусави Хомейни. Принимало активное участие в Ирано-иракской войне, а также в создании Хезболлы. 
Корпус предназначен для защиты исламской революции Ирана и ее завоеваний (по решению Высшего совета обороны Корпус Стражей Исламской революции (КСИР) «оказывает содействие армии в деле защиты независимости, территориальной целостности государства и исламского республиканского строя»), распространения господства ислама в самой Исламской Республике Иран (ИРИ) в рамках действующей Конституции, постоянного содействия осуществлению мусульманских идей в мире, ведения борьбы с «подрывными элементами внутри ИРИ, выступающими против исламской революции», проведения спасательных операций в случае стихийный бедствий, оказания помощи силам охраны общественного порядка, в том числе в деле обеспечения безопасности государственных учреждений, религиозных и политических деятелей, оказания помощи органам разведки и контрразведки, усиления вооруженных сил ИРИ при взаимодействии с армейскими подразделениями, создания и военной подготовки народного ополчения — «Басидж». 
По словам одного из влиятельнейших иранских деятелей аятоллы Монтазери, «корпус стражей — детище исламской народной революции и является единственным в своем роде органом, обладающим широкими религиозными, политическими и военными полномочиями». 
Согласно уставу КСИР, утвержденному в мае 1982 года, его верховным главнокомандующим является рахбар — Высший руководитель Ирана. КСИР состоит из главного командования, объединенного штаба, сухопутных, военно-воздушных и военно-морских сил, в его состав входят силы специального назначения «Кодс» и силы народного ополчения «Басидж». КСИР касательно военных дел управляется Главнокомандующим, опирающимся на высший совет командования, аппарат заместителей, объединенный штаб КСИР и штабы видов КСИР, оперативных и территориальных командований. Он отвечает за оперативную подготовку, планирование, организацию и ведение разведки, укомплектование корпуса новыми кадрами, военную и идейно-политическую подготовку личного состава, пропагандистскую и издательскую деятельность, а также обучение басидж. Главнокомандующий КСИР назначается лично рахбаром и подчиняется только ему. Касательно духовных (идеократических) дел все руководящие органы Корпуса находятся в подчинении постоянного представителя рахбара — ходжат-оль-ислам (один из высших титулов шиитского духовенства). Он является духовным лицом и, согласно уставу, обязан «следить, чтобы все дела корпуса и решения командования соответствовали нормам шариата и указаниям руководителя страны», то есть по сути является генеральным комиссаром. Для обеспечения контроля над всеми звеньями КСИР ходжат-оль-ислам назначает в каждом из них своих представителей из числа компетентных лиц духовенства, выполняющих обязанности комиссаров. 
Особое министерство Корпуса занимается административно-финансовой и правовой деятельностью, обеспечивает корпус материально-техническими средствами, поддерживает связь с правительством и меджлисом, ведет строительство необходимых объектов и сооружений. При этом министр корпуса хотя и является членом правительства, однако не входит в высший совет обороны, где корпус представлен командующим КСИР. 
Вся Исламская Республика Иран, состоящая из 30 останов, разбита на 16 округов КСИР (места пребывания штабов и советов), в свою очередь состоящих из административных районов и далее из баз и постов. Границы округа не обязательно должны совпадать с границами останов (губернаторств) и чаще располагаются на территории нескольких останов. 
Состоят из сухопутных, военно-морских, воздушных сил и народного ополчения. 
Основной и самый многочисленный вид войск в составе КСИР. В боевой состав входят: 17 дивизий (10 пехотных, 2 бронетанковых и 5 механизированных), 15–20 отдельных бригад (артиллерийские, ракетная, зенитно-ракетная, парашютная, специального назначения, связи, инженерно-саперная, химической защиты, пехотная, бронетанковая), пограничные части и части идеологической обработки. КСИР имеет около 470 танков («Т-55», «Т-59», «Т-62», «Т-72»), 366 орудий полевой артиллерии и 40 РСЗО, 140 единиц зенитных средств, 620 БМП и БТР. Численность — от 100 тыс. до 400 тыс. человек. 
Самостоятельный вид вооруженных сил Ирана. На вооружении находятся около 300 боевых и 100 военно-транспортных самолетов — F-4, F-5, F-14, «Боинг-707», «Боинг-737», «Боинг-747», «Су-24», «МиГ-29», а также вертолеты «Ми-8». На вооружении ПВО — ракеты «земля — воздух». Также имеются ракетные части и подразделения, части вспомогательной авиации, учебные центры и полигоны. Главной ударной силой ВВС КСИР являются ракетные войска. Численность — 45 тыс. человек (в том числе 15 тыс. — в ПВО). 
Состоят из штаба, четырех отдельных командований, трех ВМР, боевых соединений и частей, подразделений обеспечения, обслуживания, учебных центров. На вооружении имеются 3 подводные лодки, 3 сверхмалые подводные лодки, 3 фрегата с управляемым ракетным оружием (УРО), 2 корвета, 20 ракетных катеров, более 20 торпедных катеров, 13 десантных кораблей, 6 катеров на воздушных подушках, 3 минно-тральных корабля, 28 вспомогательных судов. Вооружение морской авиации (около 2000 человек): самолетов — 22, вертолетов — 15. Три бригады морской пехоты насчитывают более 5 тыс. морских пехотинцев). В четырех бригадах ракетных войск — более 300 противокорабельных ракетных комплексов. Численность — от 18 тыс. до 25 тыс. человек. 
Добровольческие отряды народного ополчения ИРИ. Численность «Басидж» — около 10 млн человек. 
Для воспитания пасдаранов активно используются средства массовой информации. В Иране существует несколько радио— и телепрограмм для КСИР. Действует широковещательная радиостанция «Радьйо-йе селах» («Радио корпуса»), которая ведет передачи не только на личный состав КСИР и население Ирана, но и на зарубежные страны. Издаются более десяти многотиражных газет и журналов, в том числе «Пасдар-э эслам» («Страж ислама»), «Пейам-э энкелаб» («Вестник революции») и другие. Выпускается также большое количество пропагандистских брошюр религиозно-политического содержания, в том числе часть материалов издается на иностранных языках (английском, арабском) для зарубежного читателя. Широко используется наглядная агитация. Боевая техника расписана изречениями из Священного Корана, танки и бронетранспортеры украшаются флагами — зелеными (цвет ислама) и красными (цвет самопожертвования). На КСИР возложены задачи создания и подготовки ополчения. В соответствии с уставом все члены ополчения делятся на три категории: простые (рядовые) члены — прошедшие курс общей начальной подготовки и зачисленные в рядовой состав, активные — продолжившие после курса общей подготовки заниматься по отдельной программе, и особые (специальные) — бойцы, зачисленные в запас КСИР. Последняя категория поддерживает постоянную связь с Корпусом, и им выдается личное удостоверение сотрудника КСИР. 
Из Википедии 

— Равняйсь!
Строй воинов Аллаха, моджахеддинов старательно пытается держать равнение, но у него это не получается. Каждый из них уже участвовал в боях, каждый из них убивал врагов, многие получали ранения — но все же это не армия. Армия — это нечто другое. Сейчас саргорду Араду Бешехти предстоит сказать им, этим людям, тянущимся перед ним во фрунт, нечто такое, что заставит их стать армией и почувствовать себя армией, а не вооруженным сбродом.
— Смирно!
И опять — не в такт и невпопад. Хоть КСИР и не совсем армия, это нечто среднее между народным ополчением и армией — все равно даже новобранцы у них лучше стоят в строю. Хотя… а стоит ли от них этого требовать? Какой в этом смысл, ведь многие из них не доживут до победы. Вон, даже построение — и то приходится делать в ангаре, чтобы не увидели американские спутники. Проклятые неверные!
А в строю собрались разные, очень разные люди. Впервые за всю историю ислама шиизм, истинный ислам, чьи корни идут от четвертого имама, зверски убитого раскольниками, от родственника самого Пророка Мухаммеда — стал не религией изгоев и отщепенцев, которые не могут даже признаться в том, что они шииты, — а религией истинных воинов Аллаха. Кто посмеет упрекнуть их в том, что они не воюют с большим Сатаной, кто посмеет упрекнуть их в том, что они не идут по пути джихада?! Они воевали даже тогда, когда не было никакой надежды, они воевали тогда, когда поддерживаемые всем миром арабские орды во главе с вероотступником и тагутом Саддамом Хусейном обрушились на их родину. Саргорд был тогда еще мал, он только недавно родился — но он до сих пор помнил, как выли в городе сирены воздушной тревоги, когда Тегеран собирались бомбить иракские летчики на проклятых бомбардировщиках, поставленных им малым Сатаной. Воистину тогда все: большой Сатана, малый Сатана и весь мир, сплотились, чтобы уязвить их и задушить новорожденную революцию, не дать создать первое в мире государство, где правит не тагут, и где конституция — Коран — то, о чем суннитские собаки до сих пор только рассуждают. И немудрено, ведь Аллах вселил ложь в их уста и вакх в их души. Иногда саргорд приходил к мемориалу павшим бойцам той войны и долго стоял там, размышляя. Тогда они так хотели победить, так хотели уничтожить и отбросить агрессора, что даже дети пошли на фронт. С именем Аллаха они бежали по минным полям, потому что не было времени их разминировать, они бросались на иракские танки со связками гранат. Можно ли сокрушить государство, где народ един в своей вере, где слово и дело не расходятся ни на миллиметр, где делами уважают и почитают Пророка и сказанное им?
Но кто сочтет тех, кого они потеряли? Кем могли бы стать те дети, которые погибли на минных полях и под гусеницами иракских танков, произнося в секунду своей смерти «Аллах акбар!»? И могут ли они предать их подвиг и их память?
И как поступать с мунафиками? С теми, кто признает тагута? Взять хотя бы саудовских лицемеров, которые говорят «Аллах акбар», но при этом живут с развратными женщинами из рода кяфиров, даже с жидовками, продают нефть кяфирам и принимают у себя кяфиров. Более того — идут войной на такую же страну, где почитают Аллаха, — и при этом лицемерно называют себя «покровителями двух святых мест». Разве не сказано в Книге — а кто берет себе друзей из кяффиров — тот и сам из них?
Процесс этот начался во второй половине нулевых годов — глупая, даже безумная, плохо подготовленная агрессия против Ирака дала свои страшные плоды. Помимо Хезболлы — партии Аллаха, зверствующей в Ливане, на западном берегу реки Иордан и в секторе Газа, — появилась армия Махди, махдисты — боевые отряды шиитского сопротивления в Ираке. Чтобы каким-то образом сбить накал противостояния, назначенный на должность командующего коалиционными силами в Ираке генерал Дэвид Петреус начал выплачивать значительные суммы денег шейхам племен и руководителям более-менее устойчивых и подконтрольных кому-либо бандитских формирований за отказ от террора и насилия в отношении коалиционных сил. Действие это произвело страшное — во-первых, война стала перерастать из войны сопротивления в войну гражданскую, которой на Востоке обычно не бывает конца, во-вторых, тем самым умеренные лидеры сопротивления, которые в принципе могли идти на какие-то компромиссы, были дискредитированы в глазах арабской улицы, и моральное лидерство в сопротивлении перешло к крайним экстремистам, которые выступали не только за освобождение Ирака от оккупантов, но и за перенос джихада на соседние страны. Вообще действия американцев в последние несколько лет состоят из тактически правильных ходов и стратегических просчетов. Так, после начала массированного террористического сопротивления в Ираке они заметались и сначала попытались сколотить правящую коалицию из суннитов и шиитов, потом поняли, что ничего не получится, и стали все более явно делать ставку на суннитов, имеющих опыт управления анархичной страной, потому что сунниты находились у власти при Хусейне. Тем самым они дискредитировали суннитов, и не только в этой стране, но и вообще. Еще больший удар по суннитам нанесла борьба с чисто суннитской Аль-Каидой — американцам удалось нанести по ней чувствительные удары, обескровить и ослабить ее, — но тем самым они невольно способствовали возвышению шиитской и проиранской Хезболлы — организации, имеющей куда больший опыт террористической войны. Если для Аль-Каиды плацдармом и источником кадров были Афганистан, оккупированный и зачищенный США, и Пакистан, где с террористами так же боролись, то Хезболла подпитывалась в Ливане и в секторе Газа, который стал первым в мире террористическим государственным образованием, где суть и смысл жизни подавляющего большинства населения — террористическая война, а к карьере террористов детей готовят с детского сада. Стало возрастать влияние на соседние регионы исламо-фашистского, но также имеющего тесные отношения с Ираном ХАМАСа, который некоторые толерантные и политкорректные партии признали легальной политической партией, имеющей право участвовать в выборах. Это при том, что ХАМАС имел более чем тридцатилетний опыт террористической активности и отказываться от терроризма как метода достижения целей не собирался. Политкорректное мировое сообщество решило «сдать» Израиль, десятилетиями борющийся с этим злом, не понимая, что малый тактический выигрыш меняет на стратегический проигрыш и создает огромный очаг экстремистской заразы, справиться потом с которым будет уже невозможно. 
Вторую стратегическую ошибку американцы сделали уже в Афганистане. Когда стало понятно, что война зашла в тупик, когда стало понятно, что создаваемая афганская национальная армия и полиция представляют собой не что иное, как боевые отряды наркомафии, — американцы решили не «афганизировать», но «исламизировать» конфликт, обратившись к странам, где исповедуют умеренный ислам, с призывом прислать в Афганистан свои контингенты. Тем самым небольшой тактический выигрыш был снова сменен на чудовищный стратегический проигрыш. Во-первых, государства, приславшие свои войска, автоматически попадали в разряд целей международных террористов, и как иначе — ведь получалось, что мусульмане проливают кровь других мусульман! Во-вторых, американцы ошиблись, считая, что талибы не будут воевать с контингентами из мусульманских стран — тот из правоверных, кто взял в руки оружие и направил его на другого правоверного, считается муртадом, и его жизнь и имущество разрешены любому правоверному мусульманину. В-третьих, Афганистан превратился в «класс по обмену опытом» — приехавшие из стран умеренного ислама солдаты знакомились с практикой ислама агрессивного, подвергались массированной психологической обработке, особенно действенной из-за получаемых этими бойцами боевых психотравм. Таким образом закладывались основы для распространения агрессивного ислама дальше по всему миру — в том числе и в сами США, где в ислам стали переходить все больше и больше чернокожих. 
Таким образом, дискредитированный суннизм на мировой арене стал все больше и больше уступать место шиизму — гораздо более агрессивной ветви учения, предполагающей войну, мученичество и постоянную ложь (такия). Государство, как форма общественного существования, благодаря глупым, непродуманным и не учитывающим местной специфики действиям тех же американцев все больше и больше подвергалось нападкам (справедливым!) экстремистов, предлагавших разрушить государства вообще и жить уммами, сообществами. Или — сделать теократическое государство, так как сделано в Иране. 
Шиизм охватывает только десять процентов мусульманской уммы, не больше, а шииты составляют большинство лишь в двух странах: в Ираке и Иране. Но непродуманное вторжение США в Ирак, отстранение от власти суннита Саддама Хусейна, последовавшая за этим террористическая война привел к образованию крупных и хорошо вооруженных шиитских бандформирований, способных выполнять задачи во всем регионе Персидского залива. Точно так же плохо продуманная и закончившаяся крахом кампания Израиля 2006 года в Ливане привела к значительному усилению позиций Хезболлы в Ливане, шиитской и проиранской. 
А количество рано или поздно переходит в качество, это такой закон диалектики. 
— Сегодня вы вступаете на путь, ведущий в рай! Путь святого джихада! Путь завоеваний и защиты ислама от сатанинских ухищрений! Каждый из вас в течение этих месяцев должен отдать учебе всего себя, потому что сам Пророк сказал: кто научился стрелять, а потом забыл это дело — тот не из нас. Аллах акбар!
— Аллах акбар! — громыхнул ответно строй.
— Многие из вас погибнут, защищая свою страну и исламскую революцию, я не буду скрывать этого. Но наградой для вас будет рай, где вы встретитесь с теми, кто принял по воле Аллаха шахаду до вас. Прекрасна эта награда, Аллах акбар!
— Аллах акбар!
— Я и другие инструкторы в течение следующих месяцев будем учить вас всему тому, что знаем сами. Милостью Аллаха мы будем учить вас для того, чтобы вы смогли выполнить волю Аллаха и покарать неверных и лишь потом принять шахаду, если Аллах сочтет вас достойными ее… Аллах акбар!
— Аллах акбар!
Саргорд Бешехти почувствовал, что на него кто-то смотрит, смотрит в спину, он резко в гневе повернулся — он приказывал, чтобы его никто не смел беспокоить, пока он проводит первичное занятие с новобранцами — но, увидев того, кто смотрит на него в приоткрытые ворота ангара, он погасил свой гнев. Это был начальник учебного центра КСИР, сартип довом Масуд Ширази.
— Сарван Хибаяни!
— Я, — вытянувшись, шагнул навстречу капитан Хибаяни.
— Закончите занятия с новобранцами. Обратите внимание на важность их пребывания здесь для дела джихада во всем мире и на необходимость плотно овладевать преподаваемыми здесь науками.
— Есть!
Саргорд вышел на воздух — в ангаре ощутимо пахло авиационным керосином до сих пор. С наслаждением вздохнул.
— Вы хорошо проводите занятия… — сказал Ширази. — Обращаете внимание на то, на что нужно обращать внимание. Пусть у нас нет таких самолетов и кораблей, как у большого Сатаны, но у нас есть двадцать миллионов людей, готовых умереть за исламскую революцию. Только поэтому большой Сатана боится атаковать нас.
— Так точно!
— Вы знаете сартипа Амлаши из штаб-квартиры?
— Никак нет.
Сартип довом достал пачку сигарет, с наслаждением затянулся. В Коране существовал хукм на курение сигарет, но он все равно их курил.
— А вот он вас откуда-то знает. И немедленно приказал вам явиться к нему в штаб-квартиру. Срочно.
— Сколько у меня есть времени, господин генерал?
— Нисколько. Он прислал вертолет. Он ждет вас.

Сартип Амлаши, вероятно, обладал значительной властью, потому что вертолетов в Иране было не так-то много, действовал режим санкций, а у существующих — берегли моторесурс. Это был двухдвигательный «Белл-212»… когда-то, когда США для Ирана были не большим Сатаной, а лучшим другом, этот вертолет был заказан шахиншахом для своей армии, это был первый двухдвигательный вертолет «Белл», и сначала он производился для Ирана, лишь потом его заказал Корпус морской пехоты США. После того как американцы прекратили поставки запчастей — вертолеты эти, как и многие другие летательные аппараты, оказались прикованными к земле, из нескольких вертолетов собирали один. Лишь в двухтысячных годах Иран окреп настолько, что смог с помощью Китая, Северной Кореи и России освоить не только производство запчастей, но и модернизацию американской техники по своим оригинальным технологиям. Сейчас Иран модернизировал (самостоятельно!) все свои самолеты «С130», все вертолеты «Белл-212» и «АН-1» «Кобра». На базе старых F5 «Тигр» родились двухкилевые истребители, внешне чем-то напоминающие «Ф18» первых серий, американские «Ф14» «Томкэт» летали на русских двигателях, используемых в самолетах Микояна, запускали русские и китайские ракеты. Доходило до смешного — американцы, снимая с вооружения еще годные, не самые плохие истребители «Ф14» все их уничтожили (при этом храня более старые модели), потому что опасались, что запчасти от них продадут Ирану. Смех — да и только…
Часовой полет на вертолете — саргорд был единственным его пассажиром — завершился не в Тегеране, где было официальное здание центрального аппарата стражей, а рядом с ним, на одной из баз ВВС. Саргорд знал, что на этой базе ВВС есть подземные бункеры и расквартирована одна из частей специального назначения КСИР.
Сартип Амлаши оказался невысокого роста, худощавым генералом, загорелым и морщинистым. На одной из его рук не было двух пальцев, указательного и среднего, саргорд заметил это при рукопожатии. Заметил это и сартип, улыбнулся.
— Во время операции Кербела-пять я попал в руки иракских коммандос, приданных дивизии Хаммурапи. У нас тогда уже было мало боеспособных танков, и мы делали так: мотоцикл, водитель и пассажир с гранатометом. Точно так же мы убивали сатрапов шахиншаха, да покарает его Аллах своей рукой, гореть этому негодяю в аду. Теперь нам пришлось точно так же воевать с арабами — отстрелялся по танку и бежать. Пулеметные пули выбили наш мотоцикл, они убили водителя, хотя должны были убить меня. От меня они хотели узнать, где находится место сбора мотоциклистов, чтобы ударить по нему. Араб взял тонкую проволоку с ручками, которой он душил людей, и начал отрезать мне палец. Потом второй. Но я ничего не сказал.
— А как вы спаслись, господин генерал?
— Ударила наша артиллерия. Им стало не до меня, они запаниковали, а мне удалось выдернуть чеку из гранаты. Потом меня нашли… Аллах спас меня. Спас для каких-то других, более важных свершений, хотя я знал много других людей, которых он пожелал забрать себе. Но кто мы такие, чтобы оспаривать Его волю?
— Аллах акбар!
Сартип достал из ящика стола пакет из плотной бумаги с сорванной сургучной печатью, вытряхнул на стол одинокий листок бумаги.
— Читайте…

Да здравствует исламская революция! 
Шура-е-меслахат 
Аятолле Ахмаду Османи 
Во имя Аллаха, милостивого и милосердного! 
Во имя сохранения в неприкосновенности завоеваний исламской революции сообщаю о недопустимо низкой готовности частей КСИР на объекте «Имам Али» к отражению атаки по плану противотеррористических действий. В ходе проведения контрольной проверки армейской группе специального назначения удалось пройти все рубежи охраны, проникнуть к тоннелям и заложить заряды взрывчатки, что в реальной боевой ситуации привело бы к невозможности выхода мобильных стартовых комплексов на стартовые площадки. Также проверка показала недопустимо низкий уровень идеологической и боевой подготовки частей охраны, что не может быть терпимо, учитывая исключительную важность охраняемого объекта. Во время разбора результатов проверки я лично почувствовал, как от одного из руководителей КСИР на объекте, саранга Мулави, заметно пахнет спиртным. 
Учитывая складывающуюся ситуацию, настоятельную необходимость самой надежной охраны того, что защищает завоевания исламской революции от агрессии большого Сатаны, предлагаю заменить на охране объекта «Имам Али» части КСИР на части специального назначения армии. 
Аллах акбар! 
Командующий силами специального назначения 
Армии Исламской Республики Иран 
Серахбод Араш Доштагери 

Саргорд поморщился, чтобы немного потянуть время, начал читать это второй раз. Сартип Амлаши это заметил.
— Незачем читать это второй раз. Нет смысла.
Саргорд осторожно положил бумагу на лакированную поверхность стола…
— Что вы почувствовали, саргорд, когда читали это?
— Ярость. Гнев…
Сартип усмехнулся.
— Это хорошо. А вот я почувствовал стыд. Воины — защитники исламской революции должны быть примером для армии, а вместо этого армия указывает нам наше место, разве это не унизительно, саргорд?
— Так точно. Но, может быть, они врут? В армии нас не любят.
В армии Корпус стражей действительно не любили — шла ожесточенная конкуренция за кадры, фонды, внимание облеченных властью. В Иране очень громоздкая бюрократическая структура, в нем фактически существуют две параллельные ветви власти, светская — президент, парламент, правительство, и духовная — рахбар, совет целесообразности, совет конституции, причем светская власть находится в подчинении у власти духовной. Есть и две параллельные армии — собственно сама армия, с ВВС и ВМФ, и Корпус стражей исламской революции со своими танковыми частями, авиацией и ВМФ. Изначально КСИР задумывался как нечто вроде народного ополчения, реализующего концепцию «народной армии двадцати миллионов», но постепенно он превратился в параллельную армию со своим командованием. Исторически на армию опиралась власть светская, а на КСИР — духовная. Но с приходом к власти президента Ахмадинеджада, лидера светской власти и при этом выходца из КСИР, все перевернулось с ног на голову — теперь опорой светской власти был КСИР, а духовная воспылала уважением к армии. Недаром командующий войсками специального назначения по результатам проверки сразу же написал «телегу» в Совет целесообразности, и попробуй теперь разберись, что и как на самом деле.
— Это и в самом деле так, саргорд. В армии нас не любят и не должны любить, потому что армия была при шахиншахе, есть сейчас и будет в любом случае. А вот мы, стражи исламской революции, существуем только до тех пор, пока есть исламская революция.
Саргорд хотел крикнуть «Аллах акбар!» — но решил, что не время.
— Так точно.
— Тем не менее — случившееся требует тщательного расследования и принятия мер. Если от старшего командира КСИР пахнет спиртным на совещании — это повод для того, чтобы прибегнуть к самому суровому наказанию. Не так ли?
— Так точно, господин генерал!
Сартип улыбнулся.
— Ожидайте здесь. Ничего не трогайте…

Сартип вернулся через десять минут, положил на стол еще один листок бумаги. Это было письмо на бланке центрального командования КСИР.
— Читайте…

Да здравствует исламская революция! 
Центральное командование КСИР, Тегеран. 
Командующий войсками КСИР. 
Во имя Аллаха, милостивого и милосердного! 
Настоящим подтверждаю, что саргорд Арад Бешехти действует от моего имени и по моему поручению, содержание которого он разглашать не вправе, но вправе предпринимать во имя его исполнения любые действия, какие сочтет нужным. Предписываю всем командующим частями КСИР и ополчения «Басидж» оказывать саргорду Бешехти любую требуемую помощь в борьбе с врагами исламской революции. 
Аллах акбар! 
Командующий частями КСИР 
Дарьябан Али Мортеза Сафари 

— Господин сартип… но я недостоин такой чести…
— Это хорошо, тем самым ты еще больше укрепляешь меня в мысли, что ты достоин этой миссии. Разве не сказал Пророк: «Клянусь Аллахом, мы не назначим на эту должность ни того, кто вызовется сам, ни того, кто будет жаждать ее». Приобретая власть над людьми, ты страшишься совершить несправедливость в глазах Аллаха, значит, ты — тот, кто нужен.
— Но есть более достойные люди! И они выше меня званием!
— Это ты — Саргорд А? — вопросом на вопрос ответил сартип.
— Так точно, но…
— Значит, ты достоин. Я координировал операции в Ираке до прошлого года, и хоть ты не знаешь меня — я знаю тебя и знаю достаточно, чтобы назвать тебя достойным. Сказано — у тех, кто вышел на джихад, в доме сам Аллах, и когда наступит время Страшного суда — бойтесь же его! — никто не сможет принести более достойное, чем те, кто встал на путь джихада и сражался во имя Аллаха. Поэтому иди — вертолет ждет тебя, ты отправляешься в Тебриз немедленно. Если ты увидишь там развратников, распутников, позорящих корпус и совершающих харам, поступай с ними так, как сочтешь нужным поступить. Я все сказал, иди!

13 июня 2014 года
Реховот, Израиль

Миша подъехал ближе к концу дня, когда полковник сел ужинать. Он взял три дня, сказался больным — на это особо и не смотрели, заслуженный человек. Супруга, увидев русского, недовольно сморщилась.
— Опять…
— Принеси третий прибор, — сказал полковник.
Миша поставил на колени портфель, кожаный, пухлый, неспешно достал из него… большой окорок хамон, завернутый в бумагу. Выложил на стол.
— Я послал генерала, ты сам слышал, куда. Как ты думаешь — куда я пошлю тебя?
О том, что полковник очень любит хамон, — не знали даже некоторые в эскадрилье.
— Далеко. Но не в этом дело. В Тель-Авиве — одни говнюки. Ты это хотел сказать? Так я повторю и громко. В Тель-Авиве — одни говнюки!!!
Последние слова Миша прокричал, да так громко, что полковник поморщился. Ветер подхватил и унес непотребный крик.
— Не кричи.
— Не буду. Все, что мы делаем, — они просирают. Но это не повод опустить руки. В России существует поговорка: верующий человек не бросит посещать церковь оттого, что батюшка пропил деньги на ремонт. Так?
— Это русская поговорка? — прищурившись, спросил полковник.
— Наверное.
— Мне кажется, что это еврейская поговорка. Очень хитрая и лукавая. Пошли.
Так и не доев, полковник встал и пошел в кабинет, следом ушел и Миша. Рут, оставшись одна, хотела сначала убрать со стола, но потом махнула рукой да все так и оставила…

— Смотри. Мы — Израиль. А вот это — Иран. Мы от него отделены барьером из стран, которые ненавидят нас, готовы уничтожить. Нам дает коридор Турция, но это все. Так?
— Так.
— Хорошо. Теперь смотри. К ним можно лететь либо северным путем — через Турцию, либо напрямую — через Иорданию и Ирак, либо южнее, через Саудовскую Аравию и опять-таки — Ирак. Я прав?
— Ты прав.
— Все эти пути — длительные, тяжелые, сулящие много проблем даже с дозаправкой в воздухе. Мы в любом случае не сможем сделать несколько рейсов, потому что, как только включат свет, тараканы побегут в разные стороны. И в то же время смотри — все объекты, они же, по сути, на границе страны. Вот берем Тебризский позиционный район — основной. Смотри — рядом какая красота. Мосул — это же серая зона, непонятно, где и что, курдское правительство, которое никем не признано, но которое тем не менее существует. Про Турцию я не говорю, турки все же вряд ли нам помогут до такой степени. Азербайджан… не факт, что согласятся, но надо говорить. И самая главная страна, которую мы забыли, — вот.
Полковник ткнул пальцем в карту.
— Туркменистан! Ты только посмотри, какая красота. Пустыня — ничего нет, делай что хочешь. Рядом Каспий, можно замаскироваться под кого угодно. Власти там нет никакой, дал взятку, и тебя в упор не видят. И самое главное — горная система Эльбрус! Она подавит радары, которые в глубине страны, и у нас оказываются противниками только радарные станции, которые на побережье! На самом побережье Каспия! А для чего нам дали морской спецназ?!
Миша долго рассматривал карту.
— Ты спятил, — наконец изрек он глубокомысленно.
— Нет, — улыбнулся полковник, — не спятил. Мы сможем сформировать только две сильные ударные группы, но большего не нужно. Не нужно, понимаешь? Мы привыкли работать мечом, а тут нужен будет скальпель. Кроме самолетов, у нас должно быть нечто еще. Скажи, ты служил в русской армии?
— Советской, — поправил Миша.
— Неважно. В Туркмении есть аэродромы?
— Да, есть, конечно.
— Много?
— Достаточно. В свое время в СССР была развита сеть местной авиации, самолеты, пусть плохонькие, но самолеты летали даже между областными центрами. Были аэродромы. Есть и военные аэродромы. Многие, наверное, заброшены, законсервированы. Но как ты хочешь перегнать туда свои самолеты так, чтобы об этом никто не узнал?
— А кто сказал, что речь пойдет о самолетах?

04 июня 2014 года
Техас, США
Севернее Фредериксбурга
Шериф Квентин Хаггис

Один из проезжающих позвонил девять-один-один и сообщил о перестрелке у ресторана севернее Фредериксбурга. Этот ресторан находился на территории, за которую отвечало управление шерифа Фредериксбурга, поэтому информацию о происшествии диспетчер 911 передала туда. В этот момент в управлении шерифа был сам шериф Квентин Хаггис (которому уже настолько надоели шутки про его фамилию, что он не обращал на них внимания), он принял вызов и, взяв с собой одного из депьюти, выехал на место.
Шериф Квентин Хаггис был одним из тех людей, на которых — вне всякого сомнения — держится Америка, да и не только Америка, а и всякая нормальная страна. Жесткий и правильный полицейский, белый мужчина, не злоупотребляющий куревом и алкоголем, соблюдающий закон и требующий его соблюдения от других не потому, что такова его работа, а потому, что в его понимании общество не может существовать без законов, которые должен соблюдать каждый из его членов, нормальной сексуальной ориентации, имеющий дом и не уклоняющийся от уплаты налогов, отслуживший в армии. Это был совершенно неполиткорректный в наши поганые времена образ человека, в наше время героем должен быть человек со слабостями, потому что у большинства людей они есть, и им как-то комфортнее, когда они видят, что у героев они тоже есть, это как бы оправдывает собственные слабости. Но шериф никого не принимал таким, каков он есть, и самого себя прежде всего, в его участке, например, не было пепельниц и нельзя было курить, и если кто-то хотел это сделать — тот должен был выйти на улицу и покурить там, не нарушал это правило и сам шериф. Шериф не был жестоким человеком, если он видел, что человек раскаивается в том, что сделал, и хочет исправиться, — он давал ему такую возможность. Например, когда он поймал младшего Дорварда с дозой, он просто поговорил с ним в своем кабинете, а потом они вместе вышли, прошли в туалет, где Дорвард собственноручно высыпал дозу в унитаз и смыл ее, после чего шериф отправил его домой и даже отцу не сказал. С другой стороны, мелкие наркоторговцы избегали Фредериксбурга, потому что знали — при желании полицейский может трактовать правила применения оружия очень широко, а у всех наркоторговцев оно было — потому что всегда находились ублюдки, которым нужна была доза, но у которых не было денег. Шериф, несмотря на то что не был мексиканцем, победил на прошлых выборах с огромным перевесом, а в округ приезжали люди, уставшие от преступности, — и недвижимость поэтому здесь была в цене.
По своим делам шериф разъезжал на старом и жрущем немало топлива «Хаммере Н3», который был выкрашен в обычный белый цвет, и на крышу которого при необходимости водружалась мигалка на магните. Между передними и задними сиденьями не было стекла, как в полицейских машинах, зато была стойка, в которой был арсенал оружия на все случаи жизни — короткий полуавтоматический «Бушмастер» с оптическим прицелом и pre-ban магазином, старый, полноразмерный пистолет-пулемет «узи» со складным прикладом и неавтоматическая снайперская винтовка «Сэвидж-110» в полицейской версии со складным прикладом. Дробовики двенадцатого калибра, типичная принадлежность американской полицейской машины, шериф не любил и не имел. Из личного оружия он носил не «Кольт-1911», как можно было бы подумать, а «Глок-21».
Полицейский «Хаммер» без мигалки и без сирены остановился неподалеку от заведения, шериф, недолго думая, забрался на капот и посмотрел на происходящее в бинокль. То, что он увидел, ему не понравилось, но, по крайней мере, звонивший не соврал. Как минимум один труп и автомобиль со следами от пуль. Подозреваемых видно не было — но это не значило, что их там нет.
Шериф спрыгнул с капота — несмотря на возраст, он все еще мог проделывать такие трюки без рук.
— Вооружаемся.
Шериф взял «Бушмастер», депьюти — «узи», депьюти тоже отслужил в армии, даже участвовал в «Буре в пустыне», и объяснять ему ничего не требовалось. Вдвоем, трусцой, как волки, с оружием на изготовку они побежали к разгромленному кафе.
К кафе они зашли с тыла, там был небольшой, отгороженный легкой изгородью дворик, в котором была какая-то возня. Шериф выглянул — Альфредо, владелец закусочной, которого он знал и которого подозревал в преступной активности, лихорадочно грузил в старенький, разваливающийся на ходу мини-вэн свою семью и свои пожитки.
Шериф показал на пальцах принятой в армии жестово-символьной связью своему депьюти — держи дворик. Сам скользнул вперед.
Одного взгляда на то, что творилось перед кафе, достаточно было, чтобы понять — дело закончится смертным приговором, если будет кого судить. В Техасе не церемонились с убийцами, но и мафия обрубала концы очень быстро. Все знали правила — если ты засветился, то никакие твои прежние заслуги не играют никакой роли.
Одну за другой шериф проверил машины — чисто. На улице лежал паренек, рядом с ним лежал мелкокалиберный пистолет, шериф заметил и гильзу от него. Значит, парнишка этот стрелял, а потом застрелили и его. Паренька этого он не знал, а вот тех, кто лежал чуть подальше, он знал, и знал очень хорошо. Коты… с ними давно надо было разобраться, хоть всех их вряд ли бы судили как взрослых — одни пацаны. Но все равно надо было бы, иначе бы не произошло то, что произошло. Шериф заметил, что пулевые ранения Котов — скорее всего двадцать второй калибр, а вот кто убил незнакомого паренька — непонятно, хотя он буквально изрешечен пулями. Стараясь не наследить, шериф зашел в кафе, благо дверь была открыта и два стекла разбиты. Один из столиков опрокинут, рядом с ним валяется лепешка бурритос, раздавленная ногой, и гильзы. Шериф пригляделся — девятка и сорок пятый, стандартный набор. Выглядело так, как будто кто-то сидел и ел, причем не один человек, потом они увидели кого-то на улице и открыли по нему огонь. А кого — того же парнишку с двадцать вторым, скорее всего он и затеял бучу, он же не знал, что тут бандиты сидят. А бандиты, возможно, не знали его, просто услышали стрельбу и подумали, что это по их души. В Мексике все хуже и хуже, там много парней, у которых «легкая гашетка». А может быть, и знали. Потом они выбежали из кафе и смотались.
Шериф прошел через небольшую кладовую, поморщился от царившего там запаха, вышел на улицу, туда, где были депьюти, его автомат, Альфредо, его супруга, шестеро детей и старый мини-вэн.
Хмыкнув, шериф закинул винтовку за спину.
— Здравствуй, Альфредо, — спокойно сказал он.
— Э… здравствуйте, сеньор.
— Что произошло в твоем кафе? Ты знаешь тех парней, которые стреляли?
— Э… нет, сеньор.
— То есть это были просто парни? Зашли к тебе поесть и заказали…
— Бурритос, сеньор. Бурритос и тако. И пива.
Шериф улыбнулся. Он видел, что ресторанщик лжет.
— Марк.
— Сэр!
— Иди к машине. Вызови коронера… людей из города, скажи, что здесь убийство первой степени, нужна нормальная криминалистическая бригада. Это первое. Второе. Ты знаешь Марию Мартинес?
— Кто ж ее не знает, сэр? — ляпнул депьюти и замолчал, запоздало поняв, как могут быть сейчас истолкованы его слова.
— Раз знаешь — возьми ее и привези в управление.
— То есть, сэр, я должен ее арестовать? Она же несовершеннолетняя.
Говоря с помощником, шериф краем глаза смотрел за ресторанщиком Альфредо и сразу убедился, что пришедшая ему на ум догадка оказалась верной. Он работал здесь не первый год и не второй, и когда что-то происходило — мог примерно сказать, у кого могло хватить ума сделать ту или иную глупость. Мария Мартинес гуляла с Котами и сегодня была здесь.
— Надеюсь, сынок, ты и раньше помнил о том, что она несовершеннолетняя, — добродушно сказал шериф, — просто скажи, что шериф хочет с ней поговорить, а когда ты привезешь ее в участок, предложи ей кофе и займи, пока меня не будет. Потом попытайся найти Хосе Марию Санчеса, он может быть рядом с ней, а может быть, и нет — и если найдешь, то вези в участок и его. Если ты найдешь обоих сразу, то не давай им разговаривать ни в машине, ни в участке, с мисс Марией обращайся, как с леди, а молодого мексиканского сорванца посади в камеру, я приеду и с ним разберусь. Все понял, сынок?
На имя Хосе Марии Санчеса ресторанщик дал странную реакцию, очень странную.
— Да, сэр.
— Тогда поспеши. И… вот это возьми.
Шериф протянул депьюти свою винтовку, здесь она была не нужна, а таскаться с ней не хотелось.
Когда депьюти скрылся из виду, шериф достал пачку сигарет — он боролся с вредными привычками и выкуривал не больше трех в день. Закурил, прикурив от большой старой зажигалки, дававшей большое, как костер, пламя.
— Хочешь? — он протянул пачку ресторанщику, угощая.
— Нет, сеньор.
— Тогда рассказывай, Альфредо, рассказывай, пока ты не стал в этом деле соучастником. Соучастник убийства первой степени — знаешь, сколько получишь? А в данном случае — еще хуже, потому что эти успели смыться, а ты — нет. Может так получиться, что ты окажешься на скамье подсудимых один. Вы убили парнишку — кто-то же должен за это ответить, а присяжные таких вещей не любят. Подумай, что произойдет с твоей семьей, с твоими детьми, если ты присядешь на двадцать лет, а, Альфредо?
Альфредо затравленно молчал, молчали и детишки, забившиеся в кузов старого мини-вэна. Все они были здесь — на вполне легальных основаниях — людьми второго сорта, и это было особенно обидно, потому что когда-то вся земля Техаса, и не только Техаса, принадлежала их предкам. Но они об этом не помнили и не задумывались, они не были ни заговорщиками, ни националистами. Они были спиками, мокрыми спинами, мексикашками, их трудом пользовались, потому что он стоил дешево, а их самих презирали, у них никогда не было никаких прав — только обязанности. Перед ними стоял большой белый мужчина, вооруженный и умеющий пользоваться оружием, облеченный властью и способный упечь в тюрьму. Это был молот. А была и наковальня — Лос Зетас, мексиканская нарко-террористическая организация, которая только за одно сказанное лишнее слово может вырезать всю семью. Да не просто убить. Лос Зетас приносили жертвы смерти — кастрировали, отрубали руки, ноги, головы, выпускали кишки, выкладывали из частей человеческих тел различные послания. Они поклонялись смерти и приносили жертвы смерти, они были самой смертью — и не было от них спасения.
А они — семья из отца, матери и шестерых детей — были между молотом и наковальней. И выскользнуть было невозможно.
— Я не знаю, о чем вы, сеньор, — затравленно сказал Альфредо.
— Знаешь, Альфредо, знаешь. Просто говорить не хочешь. Думаешь, что тебя убьют Зетас, оттого что ты назовешь их имена — ведь они здесь были, так? Открою тебе маленькую тайну, Альфредо, — тебя и так убьют, если ты мне не скажешь. Даже вернее убьют. И твою семью тоже. Я примерно знаю, что произошло! Не думаю, что Кот и Мария Мартинес будут молчать. А когда они запоют, как пташки, — у меня возникнет проблема, как мне прикрыть своих информаторов. Единственный способ — пустить Зетас по ложному следу, сказать им, что это ты, Альфредо, сдал их людей. Я кое-что понял про мексиканскую мафию и про мексиканцев вообще. Для вас неважно, кого убивать, — для вас важно выглядеть мужчинами. Поэтому мафия не будет долго разбираться. А если ты, Альфредо, скажешь мне, кто здесь был, — тогда одно из двух. Либо я сдаю тебя ФБР под программу защиты свидетелей, либо просто отпускаю. Тебя видели я и Марк, но Марк будет молчать. А я скажу, что не застал тебя, ты успел смыться, и никому не скажу, откуда у меня информация. Да хотя бы от того же Кота или Марии, будь они неладны. Выбирай, Альфредо, от этого многое зависит.
Альфредо держался еще несколько секунд. Потом заговорил, ненавидя сам себя:
— Были трое. Приехали сюда на «Шевроле». Встречались с Котами.
— Тот «Шевроле», что стоит там? Внедорожник?
— Да.
— Зачем они начали стрелять?
— Я не видел. Коты вышли, а потом началась стрельба… я упал, сеньор, за стойку, я ничего дальше не видел.
— Верю. Вопрос на миллион баксов — они встречаются тут с Котами не первый раз? Не смей врать, иначе результаты игры аннулируются. Ну?
— Не первый, сеньор. Несколько раз встречались.
— Хорошо. Знаешь, как зовут?
— Нет, сеньор.
— Не зли меня. Они не могли есть молча, мексиканцы никогда не едят молча и не живут молча. Как они называли друг друга за столом?
— Один… Хосе, который постарше. Второй… Альфредо и Мигель. Мигелито… он так себя называл.
— Опиши их. Примерно.
Альфредо дал описание всех троих. Шериф записал его в блокнот и отступил в сторону.
— Езжай. Но не на дорогу, там тебя задержат. Езжай на восток по проселочным. Покинь штат и заляг на дно.
Вдалеке уже выли сирены.
— Альфредо!
Нелегал обернулся. Шериф скатал в комок пару стодолларовых банкнот, перебросил их ресторанщику.
— Держи! Езжай осторожнее.
Когда фургончик с Альфредо и его семейством выскочил на дорогу, шериф прошел обратно через зал на улицу. Сирены выли уже громче. Еще раз оглядевшись, он достал пачку сигарет — он не курил в день больше трех, это должна была быть четвертая, а до конца дня еще далеко — но сигарета ему была остро необходима. Закурив, шериф выпустил клуб дыма в воздух и принялся ждать полицию…

Полиции наехало много — Техасская дорожная, ФБР из офиса в Далласе, ДЕА оттуда же. Прибыли «крайм сцин техники», специалисты по изучению места преступления, прославленные сериалом CSI: «Место преступления». Народа было много, но все больше мешали друг другу, чем занимались расследованием. Сразу возник спор о подведомственности, от которого шериф демонстративно уклонился.
Вскрыли «Шевроле Тахо», на котором приехали бандиты; он оказался прокатным, иного и ожидать не следовало. Наркотиков не нашли, зато нашли кое-что другое — в багажнике, там, где должно было лежать запасное колесо, лежал «Булги» — так в США называли автомат «АКС-74У» производства фирмы «Арсенал» в Неваде, принадлежащей на паях болгарам и американцам. Этот автомат — короткий, надежный, мощный, выпускаемый в трех разных вариантах под три калибра, идеально приспособленный, чтобы ездить с ним в машине, — становился все более и более популярным в США и соседней Мексике. Автомат упаковали в мешок и отправили на экспертизу. На экспертизу отправили и саму машину, чтобы поискать следы кокаина на обивке.
Подъехал Марк на «Хаммере», кивнул — мол, сделано. Шериф, оставив свой номер мобильника всем, кто этого просил, — поехал в участок.

Мария Мартинес, несмотря на то что считала себя взрослой, взрослой не была. Лопнула сразу, за нее еще не принялись как следует, а она лопнула; шериф только зашел в кабинет — и увидел это. Оставшись одна, а она даже не догадалась сбежать, да и не было ей куда бежать — она напридумывала себе кучу, накрутила — и к прибытию шерифа была… готовенькой.
Увы, спать с взрослыми мужиками — это еще не значит быть взрослой.
— Кофе будешь? — спросил шериф.
Мария не ответила.
— А я буду.
Налив себе кофе — остывшего, но другого не было, какой есть, шериф проницательно взглянул на нее, сжавшуюся в большом кресле. Кресло специально было большим и жестким.
— Где Хосе Мария?
— Не знаю, — буркнула девушка.
— С кем он? Что он делает?
— Черт, откуда я знаю! Я что, должна следить за своим братом?!
— Я бы следил. Если бы мой брат связался с Зетас. Тебе не приходило в голову, что Хосе Мария был свидетелем тяжкого преступления? Он не Зетас, значит, его можно замочить, и никакого свидетеля и в помине нет. Смекаешь?
Задрожал в кармане телефон — дрожание это было отвратительно, шериф его ненавидел — но еще ненавистнее был раздающийся не вовремя громкий, настойчивый звонок. Приходилось терпеть…
— Хаггис.
— Шериф? Это О’Малли!
— Кто?
— Агент ФБР, далласское отделение! Мы виделись менее получаса назад на убийстве!
Шериф бросил взгляд на Марию. Не успел дожать, но… может, так оно и лучше. Посидит, подумает над сказанным…
— Я слушаю.
— Установили личность третьего убитого! Неопознанного!
— Я слушаю, — повторил шериф.
— Некий Генри Боун. Шестнадцать лет, из Нью-Йорка. Криминального за ним ничего нет, но в досье у него есть, что придерживается агрессивно-расистских взглядов. У вас нет соображений, как этот парень мог здесь оказаться?
— Понятия не имею, агент О’Малли.
Трубка разочарованно вздохнула.
— Мы тут закончим через час, и я бы хотел заскочить к вам в контору, переговорить с вами, вы не против?
— Буду рад, агент О’Малли.
— Тогда до встречи, шериф.
Трубка отключилась. Шериф какое-то время подбрасывал ее в руке, потом сунул в карман джинсов. То, что неизвестный молодой человек состоял на учете как расист, по мнению шерифа, скорее характеризовало его с положительной стороны. Политкорректным очень легко быть в Вашингтоне, а не на границе с Мексикой.
— Мария, Мария…
— Что вы от меня хотите?! — с вызовом спросила девушка.
— Правды. Для начала — правды, Мария. Расскажи мне, зачем вы убили мальчишку Нуланов? Генри Боун, шестнадцати лет, — его двоюродный брат, так? Пистолет двадцать второго калибра — у Ната Нулана как раз был такой, он был, конечно, обормотом, но у него не хватило бы ума стрелять в людей. А вот у Генри ума хватило. Он же не знал, что в кафе сидят трое боевиков Зетас с оружием. Потому и погиб. А вот Ната Нулана они, похоже, забрали с собой. И брат твой с ними поехал — по глупости, не сообразил, что он им нужен для того, чтобы его убить.
Шериф улыбнулся.
— Думай головой, Мария, может, время еще есть, чтобы его спасти. Он не Зетас, его можно убить. И он свидетель. Зетас могут творить, что хотят, в Мексике, но они не могут творить, что хотят, здесь, потому что в Техасе за убийство первой степени наказывают смертной казнью. Мексиканские полицейские знают это, поэтому они выдадут Хосе, Альфредо и Мигеля… или Мигелито, как правильно? Они выдадут их нам, чтобы мы их поджарили на электрическом стуле и избавили их от проблем. Убийство первой степени, связанное с наркоторговлей, — явный смертный приговор, тем более что стреляли сразу все трое. Это у них на одной чаше весов, — а на другой — идиот, благодаря которому все и произошло, да еще и не Зетас. Как ты думаешь, сколько будут сомневаться Зетас перед тем, как принять решение?
Мария зарыдала. Потом начала рассказывать.

Обстановка в самой Мексике, и особенно на ее границе, — намного хуже, чем это представляется, просто эта тема не слишком интересна для мировых СМИ. Преступность на границе США и Мексики существовала всегда, тем более что границу легко пересечь (и сложно спрятаться). В начале века основным преступлением был угон скота через границу, с этим боролись техасские рейнджеры. Потом, в двадцатые, с принятием закона Уолстеда — через границу и Мексиканский залив потоком пошло спиртное, тогда же были отработаны основные каналы контрабанды. В тридцатые, после отмены закона Уолстеда, основные кланы контрабандистов (картель Залива существует с тех пор) переключились на выращивание и доставку через границу марихуаны и перегон краденых автомобилей — с тех пор половина Мексики и вообще Центральной Америки ездит на угнанных в США автомобилях. Потребителями марихуаны изначально были негры, но потом дело это расширилось, в шестидесятые употреблять марихуану стало престижно, это считалось как бы формой протеста против государства, заодно марихуану курили, чтобы подавить страх перед войной во Вьетнаме и коммунизмом. Тогда же в США появились более тяжелые наркотики — из Юго-Восточной Азии пошел героин, а из Колумбии — кокаин. После ухода американцев из Вьетнама — местные поставщики были в поисках контрагентов, способных выкупать товар и доставлять его в США. Нашли таковых в Мексике — в это же время началось проникновение контрабандистов и наркомафиози в органы власти в Мексике. В восьмидесятых за наркоторговлю был арестован начальник полиции Мехико Артуро Дуарте, а в его имении был обнаружен склад с героином. Тогда колумбийцы и мексиканцы конкурировали за американский рынок, даже с кровью. Но девяностые изменили все. К власти в Мексике пришел Карлос Салинас де Гортари. У власти он пребывал в течение восьми лет, и за это время мексиканская наркомафия совершает просто невиданный взлет. Контролируя дорогу из Колумбии в США, они вначале только занимались вопросами транспортировки, взимая за это небольшую плату, и распространения, поскольку в южных штатах США была сильная мексиканская диаспора. Американцы же, у которых были базы в Панаме и в самой Колумбии, совместно с колумбийским правительством развернули настоящую непримиримую войну с колумбийскими наркобаронами. Все это было еще и потому, что колумбийская наркомафия, тайно, а кое-где и явно, поддерживала коммунистов и троцкистов, организованных в террористическую организацию ФАРК — революционные вооруженные силы Колумбии. К середине девяностых совместными усилиями удалось уничтожить или арестовать основных главарей наркомафии, обезглавить Медельинский картель и картель Кали — самые сильные преступные организации в регионе. Но кокаин производился, и кому-то надо было его скупать. Эту нишу и заняли мексиканцы — теперь уже не колумбийцы финансировали наркопроизводство, а мексиканцы, прикрытые на уровне государства, за время правления де Гортари сказочно обогатившиеся, теперь выдавали колумбийским крестьянам ссуды под залог будущего урожая. Буквально за десятилетие мексиканские наркокартели стали доминирующей криминальной силой в регионе, потеснив прежних лидеров.
Примерно с начала нулевых годов в Мексике начала разгораться нарковойна. Сформировались четыре основные наркомафиозные организации — Синалоа, Тихуана, Хуарес и картель Залива. Первый и последний были наиболее сильными, они контролировали западное и восточное побережья Мексики соответственно, два других вынуждены были выбирать, на чьей они стороне, при этом Хуарес в основном встал на сторону лидера Синалоа Чапо Гусмана, а Тихуана ориентировался на картель Залива. Совместными действиями мексиканских и американских спецслужб в первой половине нулевых годов удалось взять нескольких лидеров картелей, но основная их структура уничтожена не была, на место стариков пришли молодые, и это послужило прологом к новому витку криминального, а потом и террористического, насилия.
Наибольший ущерб в войне спецслужб и наркомафии удалось нанести картелю Залива, старейшей из организаций контрабандистов, уничтожив или арестовав всю командную вертикаль — но в это время на арену мексиканской нарковойны вышел новый, доселе невиданный игрок — Лос Зетас. Основателем бандформирований Лос Зетас (а это были именно бандформирования, не Синалоа, стремящиеся к респектабельности) стал лейтенант мексиканского антитеррористического спецназа Grupo Aeromуvil de Fuerzas Especiales (GAFE) Артуро Гузман Десена, название «Лос Зетас» они получили по букве Z — так в полицейской радиосети переговоров обозначались привлекаемые к особо опасным полицейским операциям спецназовцы, по-испански эта буква звучит как Зетас. Его завербовал Осиен Карденас Гуиллен, руководитель картеля Залива, вместе с собой Десена привел еще тридцать человек из той же группы, вместе они создали что-то вроде эскадрона смерти. Это были уже не криминальные ганфайтеры — это был именно спецназ, подготовленный на американских военных базах, владеющий навыками ближнего боя, отлично знающий методы работы полиции. Появление на одной из сторон столь подготовленного специального отряда заставило картель Синалоа предпринимать меры к созданию подобного отряда — его назвали М13, во главе его встал выходец из США Эдгар Вальдес Вилльяреаль. После разгрома картеля Залива (Гольфо) и ареста его руководителя остатки его подгребли под себя Зетас и повели войну на уничтожение. Основным местом столкновения интересов картелей — а каждый из них зародился на побережье — была пограничная зона, граница Мексики и США.
Во второй половине десятых обстановка на границе продолжала обостряться. В ту сторону шло оружие — президент-республиканец Буш был сторонником свободного оборота оружия, и боевые стволы шли в Мексику сплошным потоком, в обратную сторону шли наркотики. В восьмом году был зафиксирован первый факт обстрела американского пограничного патруля с мексиканской территории наркомафиози, к десятому году обстановка обострилась настолько, что губернатор Техаса отдал приказ усилить посты таможенников Национальной гвардией и бронетехникой, в том числе танками. Тогда же началось строительство огромной стены, призванной не допустить перехода границы контрабандистами в пустынных районах, перекрыть их основные тропы. Для патрулирования стены были изготовлены специальные машины — на шасси тяжелого пикапа «Форд» — что-то вроде подъемной вышки электромонтера, только бронированная и с пулеметом «Браунинг М-2». Против наркомафии стена, если и помогла, то незначительно. Она отсекла «неорганизованных» переносчиков отравы через границу, вынудив их вступать в картели, и послужила символом всеобщей ненависти. Понятно было, что и по ту, и по другую стороны стены полно мексиканцев, стена разделила их: рабочие, работающие нелегально за гроши, лишились даже призрачной возможности перевезти в США свои семьи. Помимо наземных патрулей существовали еще и воздушные — они патрулировали пограничное пространство, поскольку мексиканцы приноровились перебрасывать товар небольшими планерами и даже — по слухам, пока не подтвержденным, — сделали что-то вроде пневматического миномета, чтобы перебрасывать капсулы с товаром через стену, а потом с той стороны стены их искали по простейшим сигнальным устройствам. Наркомафия тоже шла в ногу со временем.
Патрульный вертолет, принадлежащий таможенному управлению США, со скоростью примерно сорок миль в час шел над дельтой реки Рио-Гранде между городами Пьедрас Неграс и Нуэво Ларедо. Места здесь, что до стены, что после ее постройки, оставались опасными: заросли подступали к самой стене, а датчики здесь было ставить бесполезно — не пустыня. Поэтому полагались на патрулирование беспилотниками и такими вот вертолетными группами поиска и задержания, сочетание пилотируемого и беспилотного компонента было особенно эффективным.
Вертолет этот был обычным вертолетом UH-60 Black Hawk, раньше принадлежавшим Национальной гвардии, но потом выкупленным Таможенным управлением США. Экипаж вертолета состоял из пяти человек: первый пилот, второй пилот и он же штурман, наблюдатель, располагающий специальным прибором наблюдения, опробованным в Ираке, и двумя стрелками. Стрелки эти располагались по правому борту вертолета — прямо к полу были прикреплены стрелковые маты, у кромки пола десантного отсека были приделаны кронштейны для крепления оружия. Стрелки-снайперы располагали полуавтоматической снайперской винтовкой FN SCAR SSP Mk 20 и гражданской винтовкой пятидесятого калибра Barrett M82A3. Винтовка FN была снабжена самым длинным и тяжелым стволом, какой только можно поставить на эту систему, отлаженным спусковым механизмом и оптическим прицелом Leupold от снайперской винтовки «М24». На одной из винтовок — на Barrett — стоял впереди оптического еще и термооптический прицел-насадка, отлично позволяющий видеть скрывающихся в зарослях даже днем. Наблюдатель наводил на цели, снайперы — стреляли. На всякий случай, справа, на месте пулеметчика, стоял еще «М134» «Миниган», первоначально его не было, но после того, как в прошлом году огнем из крупнокалиберного пулемета сбили вертолет — его поставили. Пулеметчика в составе патруля не было, за пулемет при необходимости вставал либо один из снайперов, либо наблюдатель, но за все время работы воздушного патруля в таком составе необходимость не возникала ни разу.
Одним из снайперов был Ричард Крауч, петти-офицер, бывший снайпер штабной роты второго батальона триста двадцать пятого десантного полка, одного из тех, что первыми входили в Ирак. Он служил там до пятого года, довел личный счет до сорока семи и был тяжело ранен в пятом году в окрестностях Тикрита, когда батальонный конвой попал в засаду на дороге. Это был проклятый «треугольник», место, где их ненавидели все: от глубокого старика и до последнего пацана — а они, когда под ногами не путались проклятые репортеры, — не упускали возможности нанести ответный удар. Все сорок семь человек, которых он убил, — всех он убил совершенно заслуженно и не жалел об этом: в войсках были запрещены «санкционированные отстрелы» — и все эти сорок семь человек были убиты им в бою, когда не только он стрелял, но и они стреляли. Потеряв в засаде тридцать процентов здоровья, он был поставлен перед выбором: либо продолжить службу в небоевых частях, либо уйти из армии вообще. Взяв страховку, он ушел из армии, пытался организовать стрелковый клуб, но не получилось, потом его взяли в таможню, у которой уже тогда были проблемы. Несколько снайперов и стрелков, пришедших в таможню из Ирака, помогли организовать воздушные дозоры над границей, примерно так же, как они были организованы в Ираке: беспилотные аппараты, контролирующие местность и сменяющие друг друга, и даже дозаправляющиеся в воздухе вертолеты со снайперами и небольшой досмотровой группой. Полет от точки до точки занимал примерно полтора часа, сейчас шла где-то пятидесятая минута полета.
Наблюдателем сегодня был Рассел Брокман, техник-сержант, тоже военный, но он пришел в таможню из ВВС, почему — не рассказывал. Просто сказал, что все надоело.
В распоряжении Рассела Брокмана был не телескопический прибор наблюдения, как это обычно бывало в Ираке, — а целый наблюдательный комплекс. В носу вертолета были установлены специальная система наблюдения и радар, все это позволяло сканировать и картографировать местность перед вертолетом в реальном режиме времени и в нескольких режимах, все подозрительное — люди, костры, автомобили — немедленно замечалось не одним датчиком, так другим. Рассел Брокман сидел слева, там, где должен был сидеть пулеметчик, но вместо пулемета перед ним была стойка, на стойке был укреплен комплекс связи и терминал, по которому наблюдатель мог получать картинку с любого из беспилотных летательных аппаратов, находящихся над границей, — обмен информацией шел через спутник. Обычно, он выводил на терминал сразу две картинки — одна с прицельной системы вертолета, вторая — с находящегося впереди них беспилотника, за другими беспилотниками он не смотрел. Мог бы — а смысл, все равно это не его зона ответственности.
Сейчас Брокман, как опытный наблюдатель, смотревший за изображением на мониторе лишь краем глаза, заметил на картинке, шедшей с беспилотника, что-то неладное. Какой-то дым, несильный, но все же дым. Нахмурившись, техник-сержант Брокман вывел картинку на полный размер экрана, несколькими клавишами на клавиатуре заставил аппарат дать картинку в режиме тепловизора — и понял, что перед ним источник тепла, интенсивностью примерно соответствующий небольшому костру, даже меньше, но форма у этого источника тепла была очень уж странная. Заподозрив неладное, техник-сержант перевел аппарат в режим обычного наблюдения и перешел на другую камеру — на «Предаторе» было две камеры: одна обеспечивала обзор широким фронтом, другая отвечала за осмотр узкого участка, но с большим разрешением. Выбрав вторую камеру, он быстро нашел подозрительный источник тепла, навел на него камеру, увеличил изображение и…
— Твою мать! — выругался он.
— Ты что-то нашел, Рас? — немедленно спросил его Ральф Такер, офицер национальной гвардии и первый пилот воздушного патруля-три.
— Проклятое чертово дерьмо!
— Что там?
Вместо ответа наблюдатель переключился с внутренней сети вертолета на внешнюю, начал вызывать таможенное управление.
— Черный Бык, я — Воздушный Патруль-три, прошу срочной связи!
Связь, конечно же, была великолепная — это тебе не Ирак и тем более не Афганистан.
— Воздушный Патруль-три, это Черный Бык, вижу тебя, как дела, Рас?
На связи была дама по имени Синтия, она сидела в зале управления, и немало пилотов безрезультатно подбивали под нее клинья. Синтия видела, конечно, не сам вертолет, а отметку от него на электронной карте.
— Ничего хорошего, Черный Бык, я прошу разрешения отклониться от маршрута, проверить точку, примерно пять кликов от нас, направление на новембер-эхо. Я сейчас держу третий аппарат наведенным на точку, хочу проверить, что там.
— Сейчас…
Эфир донес сдавленный вздох Синтии.
— Что… там… это…
— Кажется, это труп, Синти. Надо проверить.
— Вызвать полицию?
— Да, вызови. Но мы успеем первыми…

Вертолет с грохотом прошел над землей, над небольшой поляной примерно в сотне футов от земли, заложил вираж, заходя на цель, как тяжелый штурмовик, правым, вооруженным бортом. Лопасти со свистом разгоняли гарь и смрад.
— Воздушный Патруль-три, наблюдаю автомобиль марки «ДжиЭмСи», раскрашенный в яркие цвета, задняя дверца приоткрыта. Рядом с автомобилем, примерно в пяти ярдах, стоит бочка, примерно на двадцать пять галлонов, в бочке нечто, напоминающее сожженного человека. Движения внизу нет, повторяю, движения внизу нет.
— Подтверждаю, движение отсутствует, — проговорил второй пилот, — в окрестностях чисто!
— Стрелок-один, держу машину под прицелом.
— Патруль-три, термографическое сканирование дало отрицательный результат, повторяю — термографическое сканирование дало отрицательный результат.
— Принял решение провести досмотр брошенной машины, стрелку-один готовиться к сбросу, подтвердите.
— Стрелок-один пошел на сброс!
— Я — стрелок-два, предлагаю задействовать главный калибр.
Брокман подумал, не стоит ли и в самом деле второму снайперу переместиться за пулемет. Но передумал — смысл? Эта штука, хлещущая свинцом во все стороны, и так опасна, а тут еще внизу будет свой человек. Есть ли там цели, с которыми не справится снайпер?
— Отрицательно, стрелок-два, оставайтесь на позиции.
Стрелок-один, стоя на подрагивающем полу вертолета, надел специальные перчатки для защиты рук при спуске по тросу, потом достал из крепления на потолке и повесил себе за спину карабин LWRC PSD — оружие для досмотра. Этот короткий карабин не мешался под руками, но стрелял полновесными пулями калибра 6,8, в нем было два магазина, сцепленных между собой, — итого шестьдесят патронов и пистолет. Достаточно по любым меркам, тем более что Грег, второй снайпер, будет прикрывать сверху. А если дела пойдут совсем скверно — есть еще и пулемет. Приведя в действие лебедку, петти-офицер Крауч стравил сотню футов троса и, крепко ухватившись за него, шагнул за борт вертолета…
Первым делом, едва подошвы коснулись земли, петти-офицер сделал то, чему его учили в армии, — перекатился и залег, держа наготове мгновенно оказавшийся в руках автомат. Потом ему сделают выговор за то, что так можно лишить следствие улик, но это потом, а сейчас ему надо было выжить и не подставиться.
— Воздушный Патруль-три, активности не наблюдаю, подтверди!
Крауч поправил микрофон, у него, у единственного члена досмотровой группы, был микрофон, позволяющий ему держать связь с любым членом экипажа вертолета.
— Подтверждаю, активности нет. Принял решение досмотреть автомобиль.
— Принято, стрелок-один, мы сместимся восточнее и прикроем тебя.
— Так точно.
Держа на изготовку автомат, Крауч приблизился к брошенному фургону, на то, что дотлевало рядом, он старался не смотреть. Полицейский бы просто сунулся в машину и посветил фонариком, но Крауч не раз и не два слышал истории, как кто-то куда-то просто сунулся — в багажник машины, в салон машины, в дом — и тем, что от него осталось, можно было наполнить коробку из-под обуви. Поэтому он посветил прикрепленным к цевью фонариком, стараясь просветить кузов, потом начал медленно обходить брошенную машину. Где-то вдалеке уже завывали полицейские сирены.
Ни на водительском, ни на переднем пассажирском месте в машине никого не было, насколько это можно было видеть — сзади тоже.
— Я — стрелок-один, провел первичный досмотр машины, противника не наблюдаю.
— Воздушный Патруль-три, статус зоны высадки зеленый, опасности не наблюдаю. Продолжай.
Стрелок-один, зажав нос от омерзительного запаха, двинулся ближе к бочке — там уже все прогорело, но все еще дымилось. Запах был такой, что наизнанку выворачивало.
— Я — стрелок-один, говорю для записи. Наблюдаю бочку, емкостью примерно двадцать пять галлонов, точнее не скажу. Бочка сделана из какого-то материала, напоминающего сталь, но не похоже, что это сталь. На бочке — следы воздействия интенсивного пламени, это, видимо, бензин. Внизу… внизу в бочке пробиты отверстия, вероятно ножом. В бочке… в сидячем положении сидит человек, пол и возраст определить не могу. Человек сильно, очень сильно обгорел и, кажется, мертв. Точнее сказать не могу.
Сирена взвыла совсем рядом и стихла.
— Сэр, бросьте оружие и поднимите руки!
— Конец записи.
Петти-офицер оторвался от записи своих жутковатых наблюдений, посмотрел на подъехавших полицейских. Их было пятеро, две машины, тяжелый «Шевроле Сильверадо» и старый «Форд Эксплорер» в полицейской раскраске. Один из полицейских держал его под прицелом ружья, второй просто держал ружье в руках, у троих были пистолеты.
— А еще тебе ничего не бросить, идиот?! Таможенное управление, спецгруппа!
Полицейский — на самом деле идиот — смутился.
— У вас есть удостоверение, сэр?
— Есть! Висит в воздухе в паре сотен ярдов от тебя, там снайпер, и он в тебя целится. Опусти ружье, дубина!
Полицейский с опаской посмотрел на вертолет, опустил ружье, и все полицейские пошли к нему.
— Что здесь произошло?
— Сами посмотрите… — петти-офицер отступил в сторону, он закрывал бочку от взора полицейских.
— О боже…
Один из полицейских поспешно отошел в сторону, согнулся — и его мучительно вырвало.
— Эйб, ты что творишь! Это же место преступления!
Один из полицейских, на вид самый старший, пряча оружие в кобуру, подошел к Краучу, протянул руку.
— Дэвид Гуд. Здесь безопасно?
— Мы думаем, что да, сканер ничего не выдал. Рик Крауч. Этот что… девственник? — петти-офицер презрительно кивнул в сторону приходящего в себя молодого копа, которого только что вырвало. Именно он, кстати, целился в него из ружья.
— Второй месяц после академии.
— Ружье, как игрушка.
— Не втянулся еще. Людей мало нормальных, все на войне. Бывал?
— Отель-компани. Два — триста двадцать пять. Свобода Ираку, с начала до пятого года.
— Тогда совсем свой. Я в крайнюю командировку два года в Стане кувыркался, сивиком, группа реконструкции и содействия АНП. Год назад вернулся, дом выкупил.
— И как там?
— Хреново. Сюда как вышли?
— «Предатор». Заметили дым.
— Ясно… Знаешь, кто это? — полицейский кивнул на бочку.
— Понятия не имею.
— Сверху никого не видели?
— Нет. Нам надо продолжить патрулирование, у вертолета баки не резиновые.
— Не вопрос. Координаты оставь.
Крауч достал свою визитную карточку, Гуд — свою.
— Где тебя можно найти?
— В Нуэво Ларедо. Спросишь в управлении, адрес там есть.
К разговаривающим подошел еще один полицейский.
— Сэр, — обратился он к Гуду, — я проверил номера на машине. Она только что объявлена в розыск, на ней скрылись лица, совершившие убийство.

Штаб-сержант Корпуса морской пехоты США Грегори Нулан возвращался домой.
Он возвращался домой из страны, о которой до недавнего времени знал один американец из ста, из страны, где убийство неверного почитается за добродетель, а бачата, если спросить их, кем они будут, когда вырастут, уже отвечают — шахидами. Из страны, куда они вошли, чтобы принести на эту землю мир, справедливость и правосудие, — а принесли лишь страдания и войну. Из страны под коротким и зловещим названием Стан или Эй-стан. Афганистан.
Грегори Нулан, штаб-сержант Корпуса морской пехоты США, два года не вылезал из дурного, смертельно опасного места под названием провинция Гильменд. Основным местом службы у него все это время была FOB Jeronimo, — но это было по документам, на деле он вместе с особой оперативной группой, входящей в состав второго батальона специальных операций MARSOC, мотался по всей провинции, иногда заглядывая и в соседний Кандагар. Целью его группы, известной как «жаворонки», была охота на наиболее «отличившихся» полевых командиров Талибана, при этом цель — взять в плен — не ставилась. Официально слово «убийство» или те слова, которые его подменяют, «нейтрализация», к примеру, или «терминация», не произносились, но все они, заклинатели змей, отлично понимали, чего от них ждет командование. Каждый убитый лидер талибов — это сохраненные жизни, как морских пехотинцев, так и простых афганцев, это невзорвавшиеся на дорогах фугасы, это незаложенные в припаркованных машинах бомбы, это необстрелянные чекпойнты. Выполняя эту работу, они узнали кое-что новое о противнике — они поняли, что талибы тоже смертны, что они боятся и боятся очень, что они не хотят принимать шахаду, как кричат об этом в Интернете на джихадистских сайтах. Как-то раз они взяли живьем одного локального талибского командира, но потом их прижали, а помощь все не шла — и они решили на всякий случай ликвидировать духа, сбросив его в пропасть. Вот тогда-то они и поняли все это, что рецепт победы на самом деле прост — не нужно бояться противника, нужно, чтобы он боялся их. Поэтому они стали оставлять карточки на местах акций, на которых была нарисована разъяренная кобра, а иногда выходили в эфир, когда дело сделано, и «общались» с другими командирами, рассказывая, что они сделали. За их головы были обещаны крупные награды.
Свою награду — Серебряную звезду с боевым V — штаб-сержант получил, когда, находясь в особо опасном районе в самом приграничье, они увидели, как боевики сбили вертолет — это ерунда, когда говорят, что вертолеты падают от технических причин, ПЗРК у муджиков есть и уже давно, из Китая. Это была тщательно спланированная засада, провалившаяся только потому, что они, заклинатели змей, вышли в район и держали там оборону — шестеро и два пилота против сотни талибов. И — выстояли, продержались, пока к ним не пробился конвой, — район признали опасным для вертолетов, поддерживали артиллерией, снаряды, пролетая двадцать миль, ложились вплотную к ним, земля не дрожала — она подпрыгивала… Еще у Грэга Нулана были два «Пурпурных сердца» — за ранение в боевой обстановке, и две менее ценные награды. Все эти награды он оставил в Эй-стане, в одном из кабульских сейфов, потому что намеревался туда вернуться.
Почти все время, пока они летели, Грег Нулан спал. Как и у всякого солдата, у него выработалась привычка ложиться спать, когда это только возможно, и спать столько, сколько это возможно. В Эй-стане у них у всех был нарушен режим сна, операторы систем наблюдения сменяли друг друга посменно, а для них сигнал тревоги мог прозвучать в любой момент. Они спали, тренировались, стащили в одно место старую и ржавую советскую военную технику, создав что-то вроде стрелкового полигона, — а когда звучала команда «вперед» — шли и делали свою работу. Из той команды, с которой он начинал в Афганистане, — а они работали не парами и не четверками, а шестерками, при необходимости делясь на две тройки, — только трое были сейчас в живых. Считая его самого.
Когда тяжеленный «С17» — он, кстати, был донельзя комфортным для военного самолета, в нем можно было переговариваться во время полета даже не на повышенных тонах, в то время как в старом добром «С130» рев и вибрация в полете заставляли беспокоиться о сохранности зубных пломб, — коснулся своими шасси бетонки Форт-Уорта, штаб-сержант проснулся. Сразу, как зверь, без малейшего промежутка перехода от нави к яви, проснулся готовый к бою. Что-то было не так, он не понимал, что именно, но что-то было не так. Точно так же «было не так», когда Эрик поперся один в Кандагар, чтобы что-то там забрать, не дожидаясь, пока неторопливая армейская логистика доставит это непосредственно на базу. Тогда он подошел к нему, уже садящемуся в машину, и сказал — останься здесь, брат, — а Эрик просто ухмыльнулся и потрепал его по плечу. Из Кандагара он не вернулся — погиб глупой, немыслимо глупой смертью от случайного выстрела какого-то придурка, который только что получил автомат.
Самолет заруливал на стоянку, штаб-сержант закинул на плечо свой тощий вещмешок, прошел к люку, где уже стоял техник-сержант. Люди безмолвно расступились, пропустив его вперед.
— Был рад подвезти вас, сэр! — ухмыльнулся тот.
— Семпер фи, — ответил Грег.
У трапа его ждала машина, зеленого цвета «Шевроле» с волнующимся капралом только что с Пэрис Айленда. Он отдал ему честь и срывающимся от волнения юношеским голосом прокричал:
— Сэр, рады приветствовать вас в Форт Уорт, сэр! Сэр, полковник Карл Лекок приказал встретить вас, сэр!
Нулану это не нравилось, но он знал, что это часть традиции — встреча воина, вернувшегося с поля боя. Отчетливо ощущая взгляды, направленные ему в спину, — в Эй-стане он приобрел способность чувствовать, смотрит ли на него кто-то или нет, — штаб-сержант сел в машину, и она резко взяла с места…
— Сэр… — проговорил капрал, крутя руль. — Сэр, извините, если… в общем, я хотел сказать, что мы все знаем про вас и гордимся вами. Извините, сэр.
— Нечего извиняться, капрал, вы ни в чем не виноваты. И нечем здесь гордиться, — устало ответил Нулан.
В штабном здании все, несмотря на то что на груди не было наград, отдавали ему честь, честь отдал ему и полковник Лекок, заместитель командира базы. Объявив адъютанту, что его ни для кого нет как минимум полчаса, он заказал два кофе в больших, на пол-литра чашках и приказал всем оставить их в покое…
Нулан знал причину всего этого, причину того, что его захотел видеть именно полковник Лекок. Фрэнсис Лекок, двадцати пяти лет от роду, геройски погиб в двенадцатом году во время боев в провинции Хост.
Они молча пили кофе, не решаясь заговорить, потом полковник, чей левый глаз почти не отличался от правого, и нужно было тщательно вглядываться, чтобы заметить  — тихо спросил.
— Мы проигрываем?
Нулан не знал, что ответить. Потом решил сказать правду.
— Нет, сэр. Мы не проигрываем. Мы не можем выиграть.
— Это одно и то же…
Нулан не нашелся, что ответить.
— Кто сейчас командует в Маринестане?
— Генерал Никольсен, сэр.
— Никольсен… Я его помню… Довольно разумный малый.
— Да, сэр.
Разговор не клеился.
— Сколько тебе дали?
— Сорок пять суток, сэр. Не считая дороги.
— Сорок пять… Повезло. Тогда… ты не обидишься, если я попрошу тебя об услуге?
— Нет, сэр, только скажите.
— Найди время… навестить нас. Марсии… будет хорошо. Она будет рада.
Слухи доходили даже в Эй-стан, и штаб-сержант знал, что у супруги полковника Лекока после гибели сына не все в порядке с головой.
— Да, сэр. Непременно, сэр.
— Вот и хорошо… — полковник Лекок поднялся. — Дать тебе машину?
— Не стоит, сэр. Доберусь автобусом…

Штаб-сержант Грегори Нулан вышел из штабного здания, пошел туда, где, по его мнению, должен был останавливаться автобус, перевозящий гражданских специалистов, он должен был ходить каждый час. Это была их земля, их родина и родина их предков, но штаб-сержант почему-то чувствовал опасность. Чувствовал, что что-то не так, хотя и не мог понять, что. Остро ощущая свою незащищенность, — у него с собой не было даже пистолета, — штаб-сержант устроился в тени ангара и стал ждать автобус…

Неприятности догнали-таки его сразу, как только он вышел из автобуса во Фредериксбурге — он стоял там всего две минуты, длинный серебристый «Грейхаунд». Все это время, пока он ехал от базы, он смотрел по сторонам — почти ничего не изменилось, за исключением большого количества незнакомых малолитражных машин на дороге, на которых раньше постеснялись бы ездить даже школьники, большого количества табличек «продается» в населенных пунктах. Пока они воевали там — страна угасала, она уже больше не могла посылать своих сынов «нести свет знаний угрюмым племенам», не было больше той сильной и гордой Америки, которая была еще пару десятилетий назад — ее прожрали, проговорили, про…ли. Пообтрепался флаг, затупились мечи. Там, в Маринестане, где кругом — нищета пополам с опасностью, плоскогорья и зеленка, ржавая подбитая техника — они не задумывались об этом, потому что некогда было думать, надо было искать и уничтожать. Но сейчас… сейчас штаб-сержант вспомнил один из лозунгов, какие использовали талибы — «у вас есть часы, у нас есть время». Им все равно нечего терять… а вот им — есть. Они это и теряют сейчас… заметно теряют.
Выйдя во Фредериксбурге, он не успел пройти и квартала — он шел к бару, рассчитывая найти там, кто подвезет его домой, заодно и выпить пива, старого доброго американского пива, которое в Техасе варили немцы, — как сзади тормознула машина, и он с трудом подавил в себе инстинкт: броситься на землю, вывернуться, приводя в боевое положение автомат. Вместо этого он просто повернулся — и увидел незнакомого полицейского, смотрящего на него.
— Мистер Нулан?
— Так точно.
— Шериф Хаггис ищет вас, он специально звонил на базу. Вы должны поехать с нами, это очень срочно.
— Должен, офицер?
— Сэр, несчастье… С вашим братом.

Опознание трупа проводилось не в каунти-морге и не в коронер-офисе, а в лаборатории ФБР в Далласе — его так и перевезли туда в бочке. Только там вскрыли, вскрыли осторожно, в присутствии криминалистов, чтобы не лишиться улик. Хотя… какие улики, к чертовой матери, все улики пожрало пламя.
Брат лежал на белой, оцинкованной полке в какой-то странной позе… иногда в такой позе извлекали морских пехотинцев из сгоревших дотла «Хаммеров». Поза эмбриона… наиболее комфортная для человека, когда ему страшно…
— Да, это он… — сказал Грег Нулан, штаб-сержант Корпуса морской пехоты США, и голос его прокатился под потолком морга и вернулся обратно.
Агент ФБР, который сопровождал их, кивнул, и «коронер-техник» задвинул полку обратно в холодильник. Многосекционный холодильник.
— Извините, сэр… Не знаю, будет ли вам легче от этого… но мы считаем, что его застрелили, и только потом сожгли.
— Как сожгли? — спокойно спросил штаб-сержант.
— В бочке, сэр. Его застрелили, а потом поместили в бочку, налили туда бензин и подожгли.
— В бочке? А почему в бочке, разве нельзя просто облить человека бензином и сжечь?
Агенты ФБР переглянулись между собой. Проблемы с теми, кто возвращался оттуда,  уже были, самая безобидная — человек ехал на две полосы движения, постоянно виляя и не давая нормально ехать другим людям, потому что именно так нужно ездить в Ираке, чтобы снизить риск поражения ракетой РПГ. Было и что похуже — офицер вернулся из Эй-стана, обнаружил свою подружку в постели с братом и убил обоих. Да… за этим парнем, пусть он и на полтора месяца, придется устанавливать постоянное наблюдение, как бы не натворил чего.
— Сэр… это почерк бандитов, так они расправляются с людьми.
— Зетас? Я читал о них.
— Да, сэр, Зетас. Обычно они используют солярку, та горит еле-еле, и человек медленно обугливается снизу. Но тут у них не было солярки, и они просто слили бензин из бака. Бензин горит с большей температурой, но быстро.
— Кто его обнаружил?
— Таможенники, сэр. Э… сэр, нам надо задать вам несколько вопросов.
Нулан вздохнул.
— Задавайте, ребята… — с чудовищным спокойствием сказал он. — Только боюсь, что на них у меня нет никаких ответов. Я два года не был в стране.

Нулана взяли под наблюдение, как только он вышел из офиса ФБР, «работала» по нему бригада из пяти человек на трех автомобилях. Клиент вел себя довольно смирно, оторваться не пытался. Пройдя пару кварталов, он зашел в отделение банка и снял некоторое количество наличных, использовав пластиковую карточку. Потом, сделав запрос в банк и проверив движение по счету, установили, что он снял сорок пять тысяч долларов США наличными. С деньгами, ничего не опасаясь, хотя это был не самый спокойный район, он прошел еще несколько кварталов, пока не заметил прокатную фирму, которая и торговала подержанными автомобилями, и сдавала их напрокат. Он вошел туда и взял напрокат темно-серый «Форд Фокус», небольшую и неприметную машину. На этой машине он стал колесить по городу, внешне не имея никакой цели. Примерно через полчаса они его потеряли…

Штаб-сержант морской пехоты США Грег Нулан, одетый в гражданское, полчаса бродил вокруг небольшого обшарпанного здания на границе промышленно-складского района города, пытаясь понять, все ли там нормально, не ждет ли впереди засада. Новую одежду он купил на распродаже рабочей одежды, простая, прочная и дешевая одежда без изысков, старую затолкал в вещмешок, сам мешок оставил в небольшом боксе, который он успел снять, снятую напрокат машину он уже бросил, она ему нужна была только, чтобы оторваться, из телефона вытащил аккумулятор. Сейчас он бродил, присматриваясь, прислушиваясь, принюхиваясь, прилаживаясь  к местности — машинам, зданиям, людям, точно так же, как там, в далекой стране, где камни и песок пропитаны кровью, он прилаживался к ней — к речушкам, несущим свои холодные воды на равнину, к плоскогорью, к зеленке, к заржавевшим остовам бронетехники — чтобы выжить, ты должен стать частью окружающего тебя ландшафта, камнем, лежащим здесь не одну сотню лет, солнечным бликом на бурной воде, стремительно промелькнувшей ящеркой. Только если земля эта примет тебя — она тебя укроет и от чужого глаза, и от метко пущенной пули.
Решившись, он обогнул здание, нашел черный ход, закрытый стальной дверью, постучал в него. Долго ждал, пока его рассматривали сначала через дешевую фотокамеру, укрепленную над дверью, потом через глазок. Потом дверь открылась.
— Семпер фи, братишка, — здоровенный негр дружелюбно смотрел на штаб-сержанта, — я думал, ты в краю больших неприятностей.
— Только что вернулся оттуда. Разрешишь мне войти, или так и будем у двери разговаривать?
— Входи, если один.
Негр провел его в комнату, заставленную стальными шкафами до потолка. Заварил кофе.
— Тебе как?
— Как там.
Негр достал из банки приправу — примерно такую же они делали там, в Эй-стане даже кофе пьют по-другому, щедро сыпанул в готовую вскипеть бурую жижу. Ловко снял турку с огня, не допуская, чтобы кофе вскипел и выплеснулся. Начал разливать по двум небольшим чашкам — это был настоящий восточный кофе, после него не будешь спать целый день, не то что бурда из «Макдоналдса».
— Как сам?
Не знает! Может, так оно и лучше. 
— Нормально. Как видишь, жив, с двумя ногами, двумя руками и головой.
— Это уже нормально, согласен. Что нового из Эй-стана?
— Грег погиб.
— Доходили слухи. Как?
— Ай-и-ди. Шахид.
— Черт, бросить бы туда нейтронную бомбу, и никаких проблем…
— Ты прав…
Кофе — горький до слез, обжигающий — быстро закончился.
— По делам пришел или увидеться?
— И то, и другое. Мне нужно купить.
— А почему у меня? У меня здесь не лучший выбор.
— Мне нужно купить быстро. И без проблем.
Негр, три года отпахавший в Эй-стане и отправленный оттуда с шестьюдесятью процентами потери здоровья — кишки сократились на несколько метров, а в голове теперь стояла титановая пластина, но для настоящего морпеха это не было большой проблемой, — испытующе посмотрел на старого друга.
— У тебя неприятности?
— А у кого их нет.
Звякнул колокольчик, извещая о том, что явился некто, желающий быстро получить наличные, оставив взамен что-то. Это был ломбард.
— Я сейчас.
— О’кей.
Пока негра не было — штаб-сержант сидел на стуле, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Расклеиваться он не имел права, достаточно матери с отцом. Мать сейчас в пресвитерианском госпитале, отец с ней.
Негр быстро вернулся, неся в руках два тяжеленных, внушительного вида пистолета.
— Много у тебя таких клиентов?
— Да полно, — негр открыл один из шкафов, убрал «дезерт иглы» туда, вырвал из блокнота страничку, что-то записал карандашом и сунул туда же, — это пограничная зона, парень. Поверь моему слову — если ничего не изменится, проклятые спики устроят Эй-стан уже здесь. Стена до конца еще не готова — а по нам уже долбают из минометов.
— С той стороны?
— Ну не с неба же.
— А полиция? Армия?
— Я тебя умоляю. С той стороны уже никто ничего не контролирует. Полиция разложилась полностью, в армии люди получают специальную подготовку и идут в банды, потому что подготовленному в армии pistolero лучше платят, правда, разница эта с каждым годом все меньше и меньше, потому что в армии подготовлены практически все. Там кипящий котел, и остается только гадать, когда все это зловонное варево выплеснется на нас. Здесь у всех белых уже дома третий класс под подушкой.
— А у тебя?
— А я что, не белый? Помнишь кликуху мою там?
— Большой белый парень.
Негр служил пулеметчиком. Когда они попали в переделку — Нулан милю тащил его на себе до вертолета.
Как ни странно — в противостоянии на юге США некоторая часть черных, в основном из тех, кто отслужил в армии, — перешла на сторону белых против латиносов, это чувствовалось и в общественной жизни, и в бандитских раскладах. Все больше становилось и черных банд, где черные исповедовали агрессивный ислам, как раньше были негры-коммунисты. Эти враждовали и с белыми, и с латиносами. 
— Вот именно. Морская пехота всех делает белыми.
— Семпер фи. Так ты продашь мне что-нибудь?
Негр начал открывать ящики.
— Угощайся…

В США, если ты хочешь купить оружие на грани легального и нелегального, нужно идти в ломбард. Можно, конечно, купить у бандитов, но там есть реальный шанс, что на тебя просто наставят пистолет и потребуют денежки, ведь если ты пришел за пистолетом, значит, своего у тебя нет, логично ведь? Американские законы, принятые в промежутке с шестидесятых по девяностые, — раньше вообще оружие можно было выписывать по почтовым каталогам, как костюмы, — только с виду кажутся строгими, на самом деле их легко научились обходить.
Взяв пустую коробку, штаб-сержант Нулан начал выбирать. В одном из шкафов были только пистолеты и револьверы, самые разные. Из пистолетов — выбор в основном был представлен различенными вариациями на тему «Кольта-1911» — он выбрал лежащий чуть в стороне HK USP45, почти такой же, как тот, которым они пользовались в Афганистане. Немного подумал и добавил компактный семизарядный «Таурус» со спиленным вручную внешним курком — удобное оружие, семь патронов триста пятьдесят седьмого калибра, можно стрелять через карман, не заклинит. Он понимал, что Мексика — это все-таки не Эй-стан, большую часть работы придется выполнять пистолетом, — но того, что он выбрал, ему казалось достаточным. Он привык к более серьезному оружию.
Еще в двух шкафах был выбор винтовок и карабинов, автоматических и полуавтоматических. На первом месте был Его Величество «калашников», на втором — Ar15 в различных вариантах, в основном полуавтоматическая с тяжелым стволом, на третьем — все остальное. «Мини-14», типичные для Техаса, пара «ФАЛов», «Сиг», два «Штайра» — в десятом году их снова разрешили поставлять в США, до этого был бан за то, что «Штайр» поставила восемьсот винтовок калибра 12,7 Ирану — как будто Иран не мог сделать их сам, в конце концов.
— Советский «калашников» есть?
— Откуда? Бан. Румынский, польский, болгарский… Возьми «Арсенал» — как брату посоветую. Невадская сборка.
Штаб-сержант взял предложенное, подкинул в руке. Автомат один в один повторял «черный» «калашников» последней модели, «АК-103», начиная от пластикового складного приклада и заканчивая пламегасителем. Выбор у невадского «Арсенала», надо сказать, был богатый — они производили кучу вариантов «АК», начиная от «АК-47» и заканчивая «сотой» серией, плюс еще вариации. Например, у русских не было «АКС-74У» под патроны 7,62 и 5,56 — а в Неваде такие делались.
— Короткий.
— Сейчас…
Негр погремел ключами, открыл один из шкафов и извлек из них на свет два «Булги» — один под 7,62 с прикладом как у «АКС» старой модели — второй под 5,56 с прикладом как у «Галиля», да еще с небольшим прицелом «Красная точка».
— Не истек срок еще — да явно не придут. Бери.
Нулан взял второй из предложенных, под 5,56. В цевье был встроенный фонарь, что само по себе очень удобно.
— Третий класс?
— Он самый. Я, кстати, запамятовал — у тебя лицензия на третий класс есть?
— Должна где-то быть. Дома, наверное, оставил.
— Я так и думал…
Оставалось выбрать нечто, напоминающее снайперскую винтовку, тут вообще выбор был огромный — четыре шкафа с самыми разными охотничьими карабинами и винтовками: в основном «Ремингтон-700», но хватает всего — «Кимбер», «Сэвидж», «Винчестер». Из полуавтоматики много китайского — даже «М14» есть китайские, есть китайские и румынские — «Дракула» — клоны «СВД», есть пара русских «Тигр». Внимание штаб-сержанта привлекла одна винтовка, выглядящая и привычно, и в то же время чем-то непривычно.
— «Ремингтон»?
— Он самый. Двадцать пятая модель, не так давно стали делать. По сути тот же «Мк11», только дешевле чуть ли не вдвое. Вроде как для охоты — но тут видишь, окраска «пустыня», причем заводская. И прицел — «Леопольд», стандартный.
— А магазин?
— На пять. Если берешь — найду парочку от «Найта» на двадцать — подойдут. Сошки в комплекте…
Штаб-сержант повесил винтовку на плечо.
В еще одной комнатушке, совсем маленькой, где лежали документы, они осмотрели оружие. Все, конечно, было не в лучшем состоянии, за ним не ухаживали, так, как это принято делать в армии, но не было ничего критического. У «Ремингтона» ствол оказался почти новый.
Ко всему этому Нулан приобрел ночной прицел русского (на самом деле белорусского, но здесь все, что шло из стран СНГ, проходило как русское) производства с боковым креплением как раз для «АК-47», и патроны — барнаульские калибра 7,62 и «Прво Партизан» — югославские — остальных калибров. Для снайперской винтовки он приобрел пять коробок желто-зеленого «Ремингтона». Еще он приобрел большой набор для чистки оружия.
— Бесшумного ничего нет?
— Парень, у тебя неприятности, — заявил негр, испытующе глядя на него.
Нулан ничего не ответил.
Вздохнув, негр вышел и вернулся с коробкой, увесисто плюхнул ее на стол. В коробке лежала «Беретта-Вертек», девятимиллиметровая, с глушителем от «AAC», который не наворачивается на ствол, а закрепляется специальным замком.
— Дарю. Не делай глупостей.
Нулан отсчитал еще полторы тысячи долларов.
— Я-то их не делаю. Их почему-то постоянно делают другие.

Попросив своего друга пока упаковать оружие, штаб-сержант вышел на час — и вернулся не пешком, а на колесах. На стоянке подержанных машин он купил большой старый «Шевроле Тахо» девяносто девятого года выпуска, такие машины жрали много бензина и поэтому продавались за бесценок — за этот он отдал три тысячи долларов. Это была простая и прочная машина, не требующая особого ухода, большая и проходимая, при необходимости в ней можно было даже переночевать. Все оружие он положил в багажник, накрыл его пледом. На прощание пожал другу руку.

Шериф Хаггис сидел в своем кабинете, включив настольную лампу, и тупо смотрел на лежащее перед ним дело. В деле уже было более чем достаточно информации — вот только до ареста было пока далековато. Личности ублюдков, которых они пробили по компьютеру, говорили о том, что к бойне в кафе прямо причастны мексиканские наркогангстеры.
Хосе, Альфредо и Мигель. Со значительной долей вероятности компьютер установил их как Хосе Парраса, Альфредо Бентеса и Мигеля Карио. Хосе Паррас — бывший мексиканский морской пехотинец, прошел специальную подготовку, по ее прохождении разорвал контракт. Мигель Карио — работал какое-то время дорожным полицейским, уволен «без оглашения обстоятельств» — это когда все знают, что парень возит в полицейской машине мешки с кокаином, но никто не может ничего доказать — и его просто увольняют «по соглашению сторон». В Мексике нередко происходило такое — при необходимости перевезти крупную партию кокаина его клали в мешки, полицейский «из своих» кого-то арестовывал, надевал наручники, а в багажнике — кокаин. Если такую машину остановить — все выглядит законно, полицейский арестовал наркоторговца с кокаином и везет его до отделения. Вот и этот… сначала работал на наркомафию тайно, потом его уволили, и он стал работать явно. Последний — интереснее всех, не работал в полиции, не служил в армии, зато на него есть информация, что он является членом организации, ставящей целью отторжение у США части территории с провозглашением на ней государства Атцлан, и придерживается коммунистических взглядов. Если первые двое еще как-то могли пройти границу, — а теперь всех, кто проходит границу, проверяют на отпечатки пальцев, — то как попал сюда этот молодой коммунист, у которого есть запрет на въезд в США, — было совершенно непонятно. Установили, что машину, на которой эта несвятая троица передвигалась по США, взяли несколько дней назад напрокат в Сан-Антонио на имя некоего Бедрегаля, уплатили наличными за четырнадцать суток с возможным последующим продлением. Насчет оружия, гильзы от которого собрали и отправили на экспертизу, информации не было. Или — почти не было: ДЕА не обязана сообщать о ходе расследования простому провинциальному шерифу, на территории которого все это произошло.
А вот пистолет, «рюгер» с тяжелым «бычьим» стволом — пробили. Мария лопнула и раскололась до конца — выглядело все до безумия глупо и дико, но так выглядят большинство убийств. Двое парней, разгорячившись пивом, начали приставать к девчонке, тут появился ее брат и бандиты с ним. Брат начал разборку, вытащил тот самый нож, который там нашли, — один из парней достал пистолет и начал в ответ стрелять. Сложно даже квалифицировать то, что произошло, как убийство — в конце концов, нож первым достал Хосе Мария, а шериф отчего-то подозревал, что здесь Мария солгала — тот парень, Генри Боун, скорее всего, не просто выхватил пистолет и открыл огонь. Скорее всего, он просто сказал им, чтобы они уходили, бросили нож… хотя могло быть всякое. Тем более — у одного из бандюков в руке зажат был пистолет… хороший адвокат без труда все подведет под необходимую оборону, тем более что у одного был нож, у второго пистолет, двое из Котов проходили пробацию.
Шериф работал в правоохранительных органах больше тридцати лет и знал, что четыре десятых убийств вовсе не похожи на то, что описывают в детективах. Обычно это выглядит так: родственники или знакомые, часто уже употребившие спиртное, начинают о чем-то спорить. Две самых распространенных фразы, которые шериф слышал от убийц: первая — «я не хотел», вторая — «ну почему он(а) так настаивал(а) на своем». Шериф умел различать людей, понимать мотивы, движущие ими, и видел, что большинство из тех, кто совершил убийство, и вправду не хотели этого делать и даже не думали это сделать еще за пять минут до того, как они это сделали. Он видел, например, старика, которому было восемьдесят три года, — поссорившись, он толкнул свою восьмидесятиоднолетнюю жену, а та, падая, ударилась головой и умерла. Ну и как наказывать этого старика? Шерифу было больно и грустно от того, как легко порой прерывается человеческая жизнь и из-за каких пустяков это происходит.
Еще пять десятых убийств — причем эта доля постоянно увеличивается — совершается шпаной. В основном это негры и мексиканцы, но хватает и белых. Наглая, отмороженная шпана с дешевыми револьверами, и преступления, которые они совершают, — это преступления шпаны. Подбежать на светофоре, наставить ствол револьвера на водителя дорогой тачки и потребовать выметаться. Ограбить и избить бедолагу, по ошибке забредшего не в тот район. Взломать замок и проникнуть в помещение, жилое или складское, в надежде чем-то поживиться. Наставить пистолет на кассира заправочной станции. Просто ограбить человека ночью на улице. Все это опасно, но в то же время такие преступления плохо продумываются и сравнительно легко раскрываются, если ты работаешь на территории не первый день и у тебя есть какая-никакая агентурная сеть. Жестокость этих крысят сиюминутна, чаще всего, когда грабеж перерастает в убийство, — это от страха, от паники, они сами не знают, кой черт их дернул нажать на спусковой крючок. Это их, конечно, не извиняет, и срок, какой им дают, а то и высшую меру — все это вполне заслуженно.
Но вот здесь было кое-что другое. Те трое мексиканцев, которые, не колеблясь ни секунды, выхватили пистолеты и устроили бойню, а потом заживо сожгли паренька — это совсем другое кино. Это волки в человеческом обличье, они рыскают рядом с нами, и каждый, кто находится рядом с ними, — находится в опасности. Это люди, для которых самые жестокие и безумные действия являются нормой, для кого лишить жизни человека так же легко, как для кого-то другого выпить чашку кофе. Парень пытался бежать, и они выстрелили ему в спину, а потом, не удовольствовавшись этим, посадили его в бочку, налили в бочку бензин и подожгли. То, что на них нет судимостей, — все это ерунда, судя по их действиям, подобные вещи они делали не раз, Нат Нулан не первый, кого они убили и сожгли. Шериф знал, как это делается, — вместо бензина используется солярка, и человек медленно сгорает живьем, так что до грудной клетки все обугливается. Они делают это для того, чтобы внушить людям ужас перед ними, это то же самое, что и терроризм, корень слова «террор», «ужас» на латыни. Шериф не понимал, почему эти люди пользуются услугами адвокатов, сидят пожизненное в тюрьмах, а в мексиканских тюрьмах можно заполучить и понюшку кокаина и девочку, только заплати. По его мнению, в отношении таких людей следует возродить старую добрую техасскую традицию — объявление вне закона. Теперь личность любого человека можно быстро установить с помощью отпечатков пальцев, ошибки быть не может — и если человек объявлен вне закона, то его нужно немедленно повесить без суда. Вот тогда-то и задумаются те, кто сжигает людей в бочках заживо, — а стоит ли делать это. Ничто другое в отношении их не действенно, только старый добрый страх, подобный тому, какой они внушают людям. Пока в городах не будет виселиц с наркоторговцами на них — с наркотиками не справиться.
Легкий шум заставил шерифа поднять голову — в его кабинете стоял человек. В помещении участка был только дежурный, он приказал никого к себе не пропускать, да и без приказа бы не пропустили, — но этот человек уже вошел в его кабинет.
— Кто вы? — спросил шериф, положив руку на рукоять «Глока».
— Меня зовут Грег Нулан, сэр. Штаб-сержант Грег Нулан, помните?
Черт… 
Шериф почувствовал, что сделал глупость, — Грег не мог не видеть, как он его встретил. Большую глупость.
— Грег… Черт…
— Ничего, сэр. У вас есть что выпить?
Шериф достал из ящика стола плоскую бутылку шведской картофельной водки — он считал, что если пьешь, то нужно пить максимально чистый напиток, два небольших бокала, быстро разлил, подтолкнул один бокал гостю. Тот взял его. Молча выпили, залпом — Хаггис почувствовал, как обожгло глотку и на глаза навернулись слезы.
— Черт… Еще по одной?
— Не стоит, сэр. Я знаю, вы не пьете особо.
— Что есть, то есть. Ты… — шериф пытался подобрать слова, но ничего не получалось, решил рубануть, — извини, штаб-сержант. Извини…
— За что, сэр?
— Ты знаешь… Своими бы руками разорвал гнид. Своими бы собственными руками. Вот этими, черт возьми, руками. Пока мы там воюем — здесь…
— Осторожнее, сэр. У вас кровь.
Штаб-сержант протянул руку через стол, высвободил из руки шерифа треснувший стакан. Шериф посмотрел на багровые капли, капающие на поверхность стола, потом достал чистый платок, приложил к ране.
— Есть аптечка, сэр?
— Ничего, сынок… Бывало и похуже. Заживет.
Оба они помолчали, потом штаб-сержант сказал:
— Извините, сэр, но я должен знать, кто это сделал.
— Зачем тебе?
Грег Нулан не ответил. Сгустившееся в кабинете молчание, тяжелое, грозовое, можно было резать ножом. Звонок телефонного аппарата был для обоих, как залп корабельного орудия, оба вздрогнули.
Обернутой окровавленным платком рукой шериф снял телефонную трубку, поморщился от боли…
— Шериф Хаггис, управление окружного шерифа.
— Шериф, — раздался знакомый голос, — вы все еще на работе?
Хаггис неизвестно отчего разозлился — возможно, причиной тому была боль, жгущая руку.
— Да, черт возьми, я все еще на работе, агент О’Малли! Когда вы звоните на рабочий номер, установленный в управлении шерифа, вы, вероятно, рассчитываете застать меня на работе?!
— Извините, шериф, что беспокою вас в столь поздний час, просто дело не терпит отлагательств. Вы знаете Грега Нулана. Брата одного из убитых в вашем округе? Он приезжал в Даллас, чтобы опознать тело.
Шериф взглянул на сидящего напротив человека. Лицо его скрывалось во тьме.
— Да, знаю.
— Мы решили последить за ним на всякий случай. Так, чтобы он не наделал глупостей. Вы знаете, что он только что прибыл из Афганистана?
— Что-то слышал.
— У этого человека может быть боевая психотравма, и он может быть способен на неадекватные и агрессивные действия, тем более в состоянии шока после гибели брата. Он ушел от агентов, которые следили за ним, и скрылся. Вы видели его этим вечером?
Шериф снова посмотрел на сидящего напротив человека. И принял решение. Semper Fi.
— Нет, агент, я его не видел этим вечером, — медленно сказал он.
В трубке на какое-то время установилась гулкая тишина.
— Признаться, я рассчитывал, что он направится домой, шериф, — разочарованно сказал О’Малли.
— Ничем не могу помочь.
— Но если он появится в ваших краях, вы известите нас об этом?
— Непременно, агент О’Малли.
Агент снова помолчал какое-то время.
— Мы ожидаем от вас сотрудничества, шериф, — наконец сказал он.
— Как и я от вас, агент. Надеюсь, вы меня известите, когда этих ублюдков поймают. Руки чешутся…
— Непременно, шериф. До свидания.
— До свидания, агент О’Малли.
Шериф осторожно положил трубку на рычаг, потом налил себе еще немного и, ничем не закусывая, выпил. Потом открыл ящик стола, убрал туда бутылку и извлек тонкую папку без номера дела и без какого-либо другого обозначения содержимого. Толкнул ее по столу штаб-сержанту Грегу Нулану.
— Читай, только быстро.
Грег Нулан начал перелистывать страницы в папке одну за другой, ничего не записывая, — у него была отличная память. Наконец он дошел до последней, прочитал ее, положил папку обратно на стол. Бесшумно поднялся со стула.
— Спасибо, сэр.
— Не делай глупостей. Ублюдки того не стоят.
— Нет, сэр, не буду. Все будет нормально.
Штаб-сержант пошел к двери.
— Эй, Грег!
Нулан обернулся.
— Семпер фи, сержант.
— Да, сэр. Семпер фи. Спасибо, сэр.

Когда Грег Нулан ушел — шериф долго сидел за столом и смотрел перед собой, уставившись в одну точку. Потом полез в стол за бутылкой.

21 апреля 2010 года
Афганистан, провинция Пактика
Район кишлака Сперкай
Первая кровь

Первый убитый…
Почти все солдаты помнят — где, когда и как. Каждому выпадает свое. Помнил своего первого убитого и Джим Гатуик.
Это была провинция Пактика, Афганистан, куда он только что прибыл по замене, он, американский пацан, натасканный инструкторами в лагере на человечину. В лагере он чего только не повидал и чему только не научился — здесь же он начал понимать, что жизнь намного проще, чем о ней говорят. И страшнее.
В Баграм их перебросили военно-транспортным самолетом, прямо из США, с базы морской пехоты. Пацаны говорили, что в Ирак раньше возили гражданскими и первым классом… но он в это не верил… какой дурак повезет солдата первым классом на войну. Он и боялся войны, и ждал ее, он знал, что в учебном центре морской пехоты США его многому научили, и жаждал проверить свои знания на практике, как только выпадет такая возможность… и в то же время он боялся. Больше всего он боялся подвести.
База Баграм встретила их ветром — проклятым ветром, несущим параллельно земле мельчайшую бурую пыль, не песок, а именно пыль. Эта пыль лезет везде, от нее не спрячешься ни в палатке, ни в бронемашине, от нее чешется кожа, и хочется принять душ — но воды здесь мало, а пыли много, и если ты хочешь спастись от пыли — тебе надо стоять под струей воды постоянно. Поэтому к пыли просто привыкают, смиряются с ней как с неизбежным злом, одним из многих, исходящих от этой неприветливой, бедной земли.
Посадку сначала хотели вообще отменить, увести на Манас — но пилот, в конце концов, решил садиться и не прогадал — ювелирно притер самолет к полосе. Когда грохнули о бетон колеса и всех ощутимо толкнуло в задницу — кто-то зааплодировал, но одинокий этот порыв никем не был поддержан, и аплодирующий замолк. Потом самолет еще рулил куда-то, на довольно приличной скорости, потом развернулся — и застыл.
— Так, дамы! — заорал во всю мощь своей луженой глотки один из сержантов, сильно похожий на дрилла из лагеря первичной подготовки. — Собрались, вынули палец из задницы, у кого он все еще там, и на выход!
С шипением пошла вниз аппарель — и новоиспеченные морские пехотинцы увидели мрачный пейзаж военного аэродрома, который сложно было рассмотреть из-за серо-бурой пелены, застилавшей землю.
— В колонну по одному — за мной! — командовал сержант.
— А противогазы дадут? — пошутил кто-то.
— Это кто здесь такой, б…, умный!? — моментально развернулся сержант.
Все молчали — да и самому сержанту разбираться в этом во всем не хотелось.
— В колонну по одному — за мной! — проревел он. — Кто потеряется, искать не будем, спишем на небоевые потери, и все, на хрен! Пошли!
Дышать и впрямь было тяжело, они продвигались вперед, к зданию базы, согнувшись, таща на себе здоровенные мешки, пытаясь дышать через платок — и при этом осматриваться по сторонам. База была большой, конца ее было не видно из-за песчаной бури — но и того, что было видно, хватало, чтобы представить ее размеры. Техника — они видели армейские AH-64D — длинным рядом стояла на бетонке, без капониров, безо всего, часть укрытая брезентом, а часть просто стояла. Еще дальше стояли массивные «вагоны» — «СН-47» от «Боинга», двухвинтовые транспортные вертолеты. А еще — несмотря на пыль, по базе сновала техника, и приходилось осматриваться, чтобы не попасть под колеса.
Сержант завел их в какой-то большой ангар и бросил там на произвол судьбы, куда-то отлучившись. Пыль здесь не так досаждала, но в ангаре не было ничего: ни стульев, ни лежаков, ни жратвы, ни воды, ни уборной — просто большой пустой ангар, и все.
Они просидели так часа три, прежде чем про них вспомнили. Несколько машин остановились у входа в ангар — песчаная буря уже стихла, многие уже сбегали за ангар по малому и по большому, а вот жрать хотелось — и они не успели опомниться, как в ангар вошли несколько офицеров.
— Встать, живо! — заорал их старый знакомый сержант, который вез их сюда.
Они вскочили, придерживая свои мешки.
Офицеры — у каждого был какой-то список — начали выкрикивать имена. Как только называли твое — надо было подбежать к нужному офицеру, вытянуться по стойке «смирно» и отрапортовать: «Сэр, рядовой такой-то по вашему приказанию прибыл, сэр!» Фамилию Гатуик назвали в числе последних, ее назвал тощий, как палка, рыжий майор, на табличке для имени у него было написано «Крокель». Как и полагается — Джим Гатуик быстро подбежал, проорал требуемое и занял место в конце небольшой очереди.
Бадди попал в другой отряд, осталось только махнуть рукой на прощание. Возможно, свидеться придется весьма скоро, Афганистан — небольшая страна.
Закончив, майор негромко сказал: «За мной» — и вывел их из ангара. Перед ними призывно опустил аппарель громоздкий, обвешанный противогранатными решетками «Страйкер». Их было восемь, как раз для десантного отсека «Страйкера», еще и место оставалось. Майор сел куда-то вперед, на командирское место, аппарель закрылась, отрезая их от чужого, пыльного и не всегда дружелюбного мира — и «Страйкер» мягко тронулся с места.
Самое хреновое было то, что они ни черта не видели, что происходит за бронированными бортами этой машины. Они все сидели спиной к броне, и каждый — Джим Гатуик готов был на деньги спорить, что каждый, ощущал себя мишенью на стрельбище.
— Ты оттуда?
Гатуик повернулся к сидящему рядом высокому, светловолосому парню — он был не из Кемп Леджун.
— Из Далласа, Техас.
— А я из Оклахомы. Талса, знаешь?
— Ни разу не был.
— Там хорошо. Рядом реки, озера. Рыба…
— Ловил?
— Нет. Батя ловил, у него дом… для рыбаков.
— А что в армию пошел?
— Работы нет… А у «дяди Сэма» всегда найдется работа. А ты?
— Не знаю… У меня дед — кавалер ордена Почета.
— Гонишь…
— Правда — чем хочешь, клянусь.
Блондин подозрительно посмотрел на него.
— Так ты тоже за орденом Почета?
— Не хочу платить большие налоги…
— Скорее ты пулю получишь в задницу, парень… — вякнул кто-то с другого бока.
Джим посмотрел на него — тем самым особенным взглядом, которому его научил дед. Деда ни разу в жизни не покусала собака и не запинал бык.
— Жизнь покажет… — туманно ответил он.

FOB Waza-Khwa, новая, построенная совсем недавно в рамках расширения присутствия, находилась в провинции Пактика. В окрестностях особо интересного ничего не было: рядом — город Ваза Ква, один из крупнейших городов в провинции, вокруг — горы, пристрелянные точки и ориентиры. Сама база — бетонные блоки, блиндажи с перекрытием из бетонных плит, море контейнеров HESCO с землей, защищающих от пуль и осколков, бронетехника, посты с крупнокалиберными пулеметами, два «пустынных дракона» — пушки «М777», которые может перебрасывать с места на место вертолет «Блэк Хок» и которые способны послать управляемый снаряд на пятьдесят километров. Морские пехотинцы жили в казармах без окон, без кондиционеров, разве что туалеты были современными, правда, их на всех не хватало. Готовили здесь же, лучше, чем в лагере, здесь было свежее мясо, которое тайком покупали на рынке. Покупать продукты у местных жителей было запрещено, но питаться тем, что привозят, было мерзко, и поэтому покупали мясо, из каждой партии отрезали кусок и давали его собаке. Потом ели.
Привезли их под вечер, времени хватило только на короткий брифинг, из которого рядовой Гатуик понял, что рыжий майор Крокель является старшим офицером базы Омега-Браво, и здесь есть еще несколько офицеров и сержантов, с которыми им придется работать. Место средней паршивости, обстреливают нечасто, но при патрулировании можно натолкнуться и на талибов, и на контрабандистов из Пакистана. Здесь также работает миссия ООН, группа реконструкции провинции, местная армия, полиция, но с ними взаимодействуют только офицеры, а их дело — смотреть по сторонам, не совать нос, куда не следует, и беречь свою задницу. Район принадлежит к зоне ответственности южного командования, вокруг все базы — американские, только одна, в соседней провинции — чешская Кемп-Эльдорадо, но туда соваться не придется, чехи справляются сами. Остальное по ходу дела доведет сержантский состав… а пока разойтись и быть готовым к вечернему приему пищи.
Проглотив обед — мясо с перцем, какая-то мерзкая, быстрого приготовления каша и две бутылочки воды, рядовой Гатуик нашел себе койку и завалился спать.

Это было патрулирование. Самое обычное патрулирование в довольно тихой — насколько может быть тихой местность недалеко от границы — горной местности. Всего один тяжелобронированный «Хаммер» и всего пять морских пехотинцев. Довольно унылое и ничего интересного не предвещающее патрулирование.
Для рядового первого класса Джима Гатуика это было четвертое патрулирование на «Хаммере», и он уже кое-что соображал. Самое хреновое — это то, как ты сидишь в машине. Джим был довольно высоким, а дополнительное бронирование «Хаммера» сделало обзор из него, и так не лучший — еще хуже. Толку от того, что в дверях были стекла из толстого армированного стекла, не было никакого — он ничего не видел через них, чтобы видеть — надо было иметь рост футов пять, не больше. Так что, помимо того, что эти стекла пропускали свет — толка от них больше не было. И еще — какие-то умные сделали двери сплошными, без бойниц — в итоге вот сейчас они ехали по дороге, а возможность немедленно открыть огонь была только у их ганнера, капрала Тимоти Свенсена. Ноги капрала в грязных ботинках топтались по специальной рифленой стальной накладке на тоннеле трансмиссии всего в паре десятков сантиметров от лица рядового первого класса Гатуика, а туловище и голова были в башне ганнера — здоровенном, похожем на миниатюрную крепость сооружении на крыше машины, состоящем из бронеплит и толстых, не пробиваемых пулями блоков стекла, через которые даже было что-то видно. Говорили, что скоро придут «Хаммеры» с дистанционно управляемой пулеметной установкой, но они так и не приходили, и кататься приходились на этих.
Рация была установлена на том же широченном трансмиссионном тоннеле так, что, покидая машину, можно было быстро взять ее с собой, а пока она стояла в машине — она подзаряжалась. Рация зазуммерила вызовом, когда они проезжали границу между уездами Вор Мамай и Ваза Ква, отмеченную сгоревшим и сброшенным на обочину грузовиком, по которому когда-то давно отработал ракетой штурмовик «А-10». До Ваза Ква — города, где они располагались, было еще больше десяти миль пути, и они не расслаблялись, хотя патрулирование уже шло к концу. Когда рация зазуммерила сигналом срочного вызова — Гатуик и рядовой первого класса Кэрролл, сидевший на заднем сиденье через тоннель от Гатуика, мрачно переглянулись. Они уже успели понять, что от рации никогда не следует ждать чего-либо хорошего.
Командир патруля, взводный сержант Грау, выслушал штаб, сказал: «Вас понял» — и незатейливо выругался.
— Так, внимание! Кажется, для нас есть работенка, мы ближе всего оттуда. От провинциальной команды по реконструкции поступило сообщение, что в кишлаке Сперкай находится несколько вооруженных гражданских. Наша задача — проверить информацию и при необходимости — разобраться с ними. Вопросы?
— Сэр, эти гражданские идентифицированы как хаджи? — спросил Кэрролл.
— Нет, рядовой. Они увидели их — и сразу повернули назад.
Ничего другого от команды по реконструкции ждать было нельзя — хотя они были вооружены и явно при них находился хотя бы отряд афганской национальной полиции. Просто каждый делает свою работу, только и всего. 
— Сэр, а сколько их было?
— Они видели двоих.
Мастер-сержант пихнул по ноге Свенсена.
— Эй, ганнер, не расслабляться! Мочи их всех!
— Так точно, сэр, — пробубнил сверху Свенсен.
Вот за это нас, морпехов, и зовут экстремистами. 
Стараясь не показывать остальным, как он нервничает, Гатуик наскоро осмотрел свой «М27», новенький взводный пулемет, из которого он стрелял всего дважды. Почти «М16» с тяжелым стволом — но фирма «Хеклер-Кох», выигравшая конкурс на новый ручной пулемет для морских пехотинцев, применила в нем типичную для европейских винтовок схему с отводом пороховых газов на поршень, отчего пулемет был не в пример надежнее, чем карабины «М4». Гатуик стрелял из него всего два раза — на сто двадцать выпущенных патронов не было ни одной задержки. К пулемету был пристегнут двойной барабанный магазин на сто пятьдесят патронов и трехкратный прицел типа ACOG, который Джим выписал по Интернету за свои собственные деньги. Этот прицел не нуждался в батарейках и позволял хоть немного выиграть в точности на средних и длинных дистанциях стрельбы, которых в Афганистане было немало.
С противоположной стороны трансмиссионного тоннеля рядовой Кэрролл осматривал свою «М4». Поймав взгляд Гатуика, он на правах друга и бывалого солдата подмигнул — хотя количество патрулирований здесь у него было всего на три больше, чем у Джима, — его перевели сюда откуда-то из Европы.
— Внимание!
«Хаммер» начал тормозить, впереди показались дома кишлака, большая дорога шла по левую руку от кишлака, здесь был как бы съезд, идущий вверх, в кишлак. Опасное место — горы с двух сторон.
— Стоп! Второй, четвертый — из машины, прикрытие!
Джим Гатуик при остановке должен был прикрывать их тыл, но как только он выскочил из «Хаммера» — многое отработанное на тренировке забылось сразу. Вторым был он, четвертым был Кэрролл, и как только они выскочили…
— Контакт с фронта!
Не разворачиваясь — какой дурак развернется спиной к целящимся в тебя стрелкам — Джим увидел двоих, в национальной пуштунской одежде, с автоматами в руках — до них было где-то сто пятьдесят ярдов, и они бежали по улице, почему-то не пытаясь даже укрыться. Он и Кэрролл открыли огонь одновременно, красный треугольник прицельной метки лег на дергающуюся спину хаджика, очередь, вторая — пули рванули серую ткань, талиб споткнулся и упал на полном ходу в пыль.
В следующую секунду куда-то ударил ма-деус с «Хаммера», врезали и по ним, из пулемета, длинной очередью, пули выбили фонтаны земли прямо рядом с ним — и Джим, недолго думая, сиганул через дувал, чтобы уйти из зоны обстрела. Если бы здесь сейчас оказались хаджи — он не смог бы ничего сделать, зарезали бы и отобрали пулемет. Но хаджей не было, а вместо хаджей был дом, по-видимому, покинутый.
С ревом мотора «Хаммер» удалялся от него. Стрельбы больше не было.
Не зная, что делать, — он выбил дверь, сунулся в дом, готовый открыть огонь. Никого и ничего — в доме не жили, и, по всей видимости, давно.
Из дома он выбрался наружу — как раз в этот самый момент заговорил пулемет на «Хаммере», размеренно и солидно. Джим осмотрелся — лестница! Лестница, самодельная, из каких-то сучковатых палок — но все же лестница. Лестница, ведущая на крышу дома.
Скрипя и угрожая развалиться на части под весом американского морского пехотинца в полном снаряжении, лестница все же сделала свое дело. Плюхнувшись на крышу, покрытую какими-то ржавыми кусками железа, Джим выставил пулемет на сошки, потом начал осматриваться, пытаясь понять, где цели, и что, черт возьми, вообще происходит.
Перед ним были горы. Серые, каменистые, с террасами, поросшими зеленью, с каким-то лощинами, неровные. Враждебные, плюющиеся смертью горы…
Где же…
Вон там… — нет, это ветка колышется, не более того. Господи, сколько же сил надо было, чтобы сделать эти горные террасы, натаскать туда почвы. Если они такие упорные — хрен у нас чего здесь выйдет.
Левее… стоп!
Человек!
Это точно был человек — в странном серо-зеленом камуфляже, но это однозначно был человек, он точно видел, что это был человек. Более того — у этого человека в руках было оружие, и он куда-то целился вниз…
Вспомнив все, чему его учили, рядовой вывел красный треугольник прицела на полроста выше залегшего в кустах человека и начал стрелять…
Первые выстрелы ушли выше… но уйти или что-либо сделать человек не успел. Он попытался выцелить его, понял, что по нему стреляют, развернулся вместе со своим оружием — и в этот момент голова его лопнула, брызнула едва заметным красным фонтанчиком, человек дернулся и застыл, оружие выпало у него из рук.
Все.
В кишлаке стреляли уже всерьез, несколько «АК» и пулемет, иногда в сольную партию ма-деуса вплетался трескучий голос американских карабинов. По нему не стреляли, он бы видел это.
Внезапно Гатуик понял, что переговорник у него отключен, и он не слышит своего командира и не слышит, что вообще происходит. Он включил — и сразу услышал свое имя.
— Второй — где ты, черт тебя побери?! Что происходит?
— Сэр, я там, где мы начали, занял позицию. Сэр, я убил муслика на склоне, снайпера!
Сержант, очевидно, этого не ожидал.
— Отлично, рядовой, двигай к нам. Мы в кишлаке. Тебя могут окружить там. Продвигайся вперед.
— Есть, сэр!
Сказать было легче, чем сделать, — это, похоже, был дом для гостей, от него до кишлака — больше ста ярдов, где совсем мало укрытий. А он совсем не уверен в том, что тот снайпер был единственным…
Спрыгнув с крыши, он перемахнул через дувал, припал к земле. В учебном центре тренировавший их сержант говорил — если чувствуете опасность — не стойте, падайте на землю и стреляйте. Ползти? Можно и ползти — но так слишком долго, потребуется больше десяти минут, чтобы преодолеть эту дистанцию ползком.
Решившись, рядовой, пригибаясь, держа наперевес пулемет, бросился вперед.
На полпути его обстреляли — вот теперь точно его, со свистом пуль и фонтанчиками, выбиваемыми пулями из иссеченной солнцем земли. Он бросился на землю, перекатился, еще раз, ища укрытие от пуль, снова застучал их «Браунинг». По нему стрелять перестали… он снова подхватился с земли и побежал.
Добежал… ткнулся в дувал крайнего дома, осторожно пошел вперед. Его группа ушла куда-то дальше, стреляли у самой мечети, чей минарет иглой вонзался в небо… а он был тут один, с пулеметом и не понимающий, что происходит. Он попытался продвинуться по улице… вскинул пулемет, увидев движение… и едва сдержал палец на спусковом крючке.
Перед ним был бачонок, лет шести, грязный, черноволосый, со сверкающими, как агаты, глазами, он посмотрел на американского морского пехотинца и… бросился наутек.
— Вот черт…
Он пошел по лестнице дальше… и наткнулся на труп. Башки нет совсем, такого он не видел даже в учебном центре, где такие вот «спецэффекты» приглашали налаживать мастеров из Голливуда. Человек просто лежал без головы, а рядом с ним лежал еще один… и между ними лежала русская снайперская винтовка, которую он тоже видел в учебном центре как оружие вероятного противника.
Сам не зная зачем, он подцепил винтовку за ремень и закинул ее к себе за спину. Может, чтобы трофей привезти… хоть и нельзя, а все равно возят. Потом побежал дальше.
Новая автоматная очередь, совсем рядом, он прижался к дувалу, достал из кармашка гранату и закинул ее внутрь. Взрыв, хлестануло истошным, утробным, рвущим душу криком…
Не пытаясь проверить, что там, кого зацепило и кто так кричит, он пробежал дальше, удивляясь, почему никто не пытается применить гранатометы, эту проклятую всеми американскими солдатами артиллерию моджахедов. Он завернул за угол и… как накаркал. Оставляя за собой хвост из белого дыма, ракета прилетела откуда-то сверху, воткнулась в утоптанную землю, лопнула осколками. В ответ снова зашелся крупнокалиберный пулемет…
— Это Второй, — Гатуик забыл про дисциплину связи, ему нужно было просто доложиться своим, — я подошел к площади, видел разрыв гранаты.
— Второй — это Первый! Не подходи к нам, нас здесь зажали огнем!
Пулемет бил откуда-то сверху, с террас, почему-то его невозможно было подавить даже огнем крупнокалиберного пулемета. Развернувшись, Гатуик побежал назад, там было укрытие, какая-то канава, куда можно было спрятаться. Он не знал, что делать, командования как такового не было, он просто пытался спасти свою жизнь, пересидеть где-нибудь до подхода воздушной поддержки. Но как заметил один мудрец… если ты не идешь на войну, война сама придет к тебе… он завернул за угол, туда, откуда только что пришел — и столкнулся нос к носу с хаджами.
Он даже не понял сразу, что это были хаджи — а они совершенно не ожидали увидеть его. Первым бежал дух с черной чалмой на голове, аккуратно подстриженной бородкой… и у него были очки на носу, самые настоящие очки. Эти очки и сбили рядового с толку… он казался мирным, и если бы не заряженный гранатомет «РПГ-7», который он нес на плече…
Муслик продолжал бежать по инерции, его глаза расширились от ужаса, он открыл рот, чтобы что-то крикнуть, но рядовой Джим Гатуик не дал ему это сделать. Он просто нажал на спуск своего пулемета и не отпускал, не отпускал до тех пор, пока не выбил все, что было в магазине, больше ста патронов, трассирующие, бронебойные, все вместе — и он вывалил все это в духов с расстояния не больше десяти шагов. Только когда умолк в его руках пулемет, отстучал отбойный молоток в ушах — он услышал сам себя и понял, что кричит изо всех сил.
Духи лежали перед ним, буквально в нескольких шагах от него, молодые, один совсем мальчишка, даже бриться не начал — но с автоматом «АК-47» в руках. Двое гранатометчиков и автоматчик… если бы они зашли с фланга, прошли тем путем, который прошел он, и выпустили бы эти гранаты в их «Хаммер» — было бы совсем хреново. А так… сегодня выпало умереть им, а жить ему, и он жил, сидя у дувала рядом с теми, кого он только что убил, сжимая до боли в руках свой пулемет и не видя ничего перед собой…
А потом над головой прогрохотали вертолеты, и огненные стрелы ракет «Гидра-70» вонзились в горные склоны, выметая осколками и пламенем каменные, поросшие кустами террасы. Еще через несколько минут рядом с проулком остановился «Страйкер», и из него выскочили двое, взяли его на прицел…
— Сэр! Здесь один из наших! Кажется, он жив!
Сразу несколько человек бежали к нему, они заняли круговую оборону, двое пробежали дальше и залегли там, а он просто сидел и смотрел на них.
— Эй, парень! С тобой все в порядке? — спросил один из морских пехотинцев, приехавших к ним на выручку, молодой, толстый и прыщавый, носящий каску так, что она спадала ему на глаза.
— Его контузило… — сказал кто-то.
— Назад всем! Граймс, поднимите его! Парень, мы свои! Ты меня понимаешь?
Кто-то ухватил его за плечи, поднял по стене дувала.
— Держи. Глотни, солдат.
Алкоголь обжег гортань, Гатуик закашлялся, до боли, до слез. Немного проняло — он начал различать то, что было перед ним. Несколько человек в форме морской пехоты США, и он в такой же форме, значит, перед ним — свои.
— Парень, ты цел?
Среднего роста негр с табличкой Морони на груди и капитанскими полевыми погонами требовательно смотрел на него.
— Кажется… да, сэр.
— Это ты их сделал?
Гатуик посмотрел туда, куда указал капитан, увидел… и тут его вырвало, тяжело вырвало, всем, что он съел на завтрак в столовке, и остатками того, что он съел на ужин, и всей желчью, которая была в желудке… его рвало и рвало, он изрыгал из себя омерзительное месиво, а кто-то держал его.
Капитан совсем не рассердился, когда Джим закончил рыгать и поднял на офицера больные, измученные глаза — тот только улыбнулся и протянул ему небольшую, на ноль тридцать три бутылочку воды.
— На, выпей, солдат. Поздравляю с потерей девственности.
Рядовой прополоскал первым глотком рот и сплюнул — чувство было омерзительное, как насрали в рот. Оставшееся выпил.
— Дай-ка твое оружие сюда.
Капитан проворно оглядел пулемет, отметив, что в магазине ничего нет.
— Стреляй аккуратнее, ствол можно запороть, если так стрелять. Это все твои, получается. Докладывай, где еще?
Мысли толпились в голове, как стадо бычков в загоне перед родео у деда…
— Ну… там снайпер наверху. Я его в самом начале снял, а еще до этого… на пару с Тимом… рядовым Кэрроллом мы двоих на улице… И там… я гранату бросил.
Кто-то присвистнул.
— На Бронзовую звезду тянет.
Капитан осмотрелся.
— Николетто, возьми кого-нибудь и осмотрись по сторонам. Трофейное оружие собрать. Рядового — в машину.
— Сэр… — сказал Гатуик, — я хочу к своему патрулю. Что с ними?
Капитан скривился.
— Мало хорошего… ладно, Граймс, проводи его.
Обойдя пыхтящий на дороге «Страйкер», они вышли на площадь, там, где у самой мечети стоял здоровенный бронированный грузовик «Ошкош», переделанный в транспортное средство сопровождения колонн. Еще дальше стоял «Хаммер», такой же, как у них, — только медицинский, с высоким верхом. Несколько человек суетились в разных местах площади… их «Хаммер» стоял, исхлестанный пулями, присев на спущенные покрышки — передним не помогло даже то, что они были пулеустойчивыми. Рядом с «Хаммером» лежал черный мешок.
Рядовой Гатуик подошел, ни на кого не обращая внимания, расстегнул молнию. Рядовой первого класса Тим Кэрролл родом из Оклахомы лежал перед ним, белый, как мел, и с каким-то чужим, незнакомым лицом.

Бронзовую звезду ему все-таки не дали — ее он получит потом. Присвоили досрочно капрала и отметили в приказе командования как солдата, внесшего ценный вклад в деле укрепления мира в Афганистане, с занесением в личное дело. Каким образом то, что он сделал, укрепило мир в Афганистане — капрал Гатуик так и не понял.

18 марта 2014 года
Иран, ракетная база «Имам Али»

За время, прошедшее со дня разговора с сартипом Амлаши, саргорд Бешехти спал не больше суток, если не считать маленьких урывков сна в кабине внедорожника, перемещающегося от одной позиции к другой. Он ел что попало, снискал опасливое уважение со стороны одних и откровенную ненависть со стороны других, расстрелял двух человек — но многого добился. Первым он расстрелял того полковника — зайдя к нему в кабинет как к себе, он оттолкнул его, открыл ящик стола и в первом же ящике обнаружил початую бутылку спиртного. Этой бутылкой он ударил полковника по голове, а когда тот потерял сознание — застрелил его и приказал сопровождавшим его басиджам вынести тело из кабинета. Наскоро убравшись, он занял этот же кабинет — потому что он теперь был свободен, а другого ему было не надо. Еще он расстрелял одного гражданского инженера, которого изобличили как воришку и взяточника. Этих двух расстрелов хватило, чтобы на объектах, действующих и вводимых в эксплуатацию, воцарился если и не должный, то хотя бы относительный порядок.
Стартовая площадка баллистических ракет — объект «Имам Али» — начинал строиться еще тогда, когда основная угроза находилась в районе Персидского залива, в виде нескольких авианосцев с палубными эскадрильями, способными нести противобункерные бомбы и высокоточные ракеты. Собственно говоря, выбор, где строить подобный объект, у Ирана был небольшой. Большая часть территории страны — это пустыня, у самого берега Персидского залива по всей территории Ирана тянулась горная цепь Загрос, при других обстоятельствах она и подошла бы, но в Персидском заливе были американцы, а на другом берегу — арабы, вражда которых с персами насчитывает больше тысячи лет. С севера страну прикрывала горная цепь Эльбрус, там была граница с бывшим Советским Союзом, а теперь с нищими, но независимыми его осколками, государствами Средней Азии и Закавказья. Наиболее подходящим для строительства объекта местом было то, где неподалеку сходятся границы Турции, Азербайджана, Армении и Ирака. Еще пару лет назад это место было бы одним из самых неподходящих, коммандос республиканской гвардии Саддама до него на вертолетах — десять минут полета. Но Саддам был разгромлен, давнишний враг ослаблен, а с Турцией намечалось что-то вроде партнерства. Кроме того — сам район был гористым, труднопроходимым, идеально подходящим для создания укрытий в скалах, а в самом районе давно была развернута сеть аэродромов ПВО и крупные силы безопасности. Силы безопасности здесь нужны были для того, чтобы держать под контролем иранских азербайджанцев, потому что это место так и называлось — иранский Азербайджан. В свое время московский тиран Сталин пытался здесь провозгласить советский строй, создал республику, которая просуществовала до сорок седьмого года, но американцам это не понравилось, они приказали ему убираться, а те, кто поднял мятеж против власти, жестоко поплатились за это — казнили не только их, но и всех членов их семей. Когда Иран был силен — никто и подумать не мог претендовать на его землю, в девяностые, когда начиналось строительство, это и в самом деле было подходящее место.
О, Аллах, кто же знал, что в Ирак войдут американцы, и теперь с той стороны было фактически независимое государство, со своей валютой и столицей — иракский Курдистан. Курды, понимая, что им не выстоять против турок, а турки не преминули бы решить проблему курдов раз и навсегда при возможности — открыто пользовались поддержкой США, и Курдистан был единственным местом в Ираке, где в американцев не летели пули. Саргорд знал, что с той стороны находятся специальные лагеря ЦРУ и отряды SAD — дивизиона специальной активности ЦРУ, наемников. Все они поддерживают и тренируют отряды Муджахеддин э-Фалк и Федаин э-Фалк — предателей и изменников. (Это были боевые организации эмигрантов, которые вели войну против нового иранского режима до конца 1981 года. В городских боях погибло несколько десятков тысяч человек, а летом 1981 года им почти удалось добиться успеха. 28 июня 1981 года ими была взорвана штаб-квартира правящей Исламской республиканской партии, в результате чего погибла вся ее верхушка, 72 человека. 30 августа во время заседания правительства произошел взрыв, погибли: президент Ирана Мохаммед Али Раджаи, премьер-министр Мохаммед Джавад Бахонар, министр внутренних дел полковник Х. Вахид-Достгерди, был тяжело ранен министр обороны полковник С.М. Намджу. В сентябре погибли генеральный прокурор исламской республики А. Коддуси и видный лидер исламистов аятолла А. Мадани. Это только часть жертв, на самом деле при терактах погибли до половины лидеров исламской революции. ) Все они делают это потому, что хотят задушить революцию руками изменников и предателей. Азербайджан теперь тоже продался американцам, там теперь американские военные советники. Грузия не просто продалась американцам — она легла под американцев и предоставила им две отличные базы с аэродромами, оставшиеся со времен СССР. В Турции был переворот, всех тех, кто искренне чтил Аллаха и хотел исламского правления, пытали и повесили. И теперь Турция ищет контактов с Израилем — да покарает Аллах вероотступников своей рукой! Сотрудники ЦРУ по ту сторону границы заманивают иранских азербайджанцев и готовят их, чтобы они воевали против родной страны. В Азербайджане — не просто так их тагут заявил, что азербайджанская нация остается одной из немногих разделенных наций в мире, все это он заявил, подстрекаемый американцами и турками. Табриз — это пороховая бочка, и открой им Аллах глаза на то, что здесь будет происходить, — они никогда бы не разместили здесь ракетные площадки. Но увы… это было предопределено Аллахом, и он сделал так, как пожелал… теперь основные стартовые комплексы ракет находились под постоянной угрозой, и требовались искусные воины, сведущие в уловках кяфиров, чтобы избежать страшной беды…
Обычно стартовые комплексы ракет — все они были мобильными, не шахтного базирования — состояли из трех частей. Первая часть — искусственная пещера в земле, укрепленная бетоном, где скрывается сама ракетная установка. Сейчас в другой части страны строились стационарные ракетные шахты, считалось, что они уже готовы, но на самом деле это было не так, и весь ракетный щит Ирана состоял из различных мобильных ракетных комплексов, некоторых — с ядерными боевыми частями. Количество ядерных боевых частей у Ирана было одной из самых охраняемых государственных тайн, точную цифру знали не более двадцати человек. На самом деле боеготовых ядерных зарядов у Ирана было девять, из них пять находились на ракетах, установленных на боевое дежурство. Вот только те, кто думал, что все эти ракеты нацелены на Израиль, — тот сильно ошибался, на него были нацелены только две ракеты. Еще три были нацелены на Эр-Рияд, Абу-Даби и Анкару.
Чтобы понять, почему это было именно так, а не иначе, почему Иран нацелил ракеты с ядерными боеголовками на «вроде как» дружественные арабские страны — следует углубиться далеко в историю, в самые давние времена, больше десяти веков назад. Первый разлом проходил по религии — именно на север, в Междуречье и Вавилон бежали шииты, преследуемые убивающими их суннитами. Этот кровавый религиозный конфликт начался после того, как после смерти пророка Мухаммеда умма — исламская община — раскололась. На какое-то время влиятельным мекканским родам удалось оттеснить потомков пророка и захватить власть — но четвертым имамом, главой всех верующих, был избран имам Хуссейн, племянник пророка Мухаммеда. Его зверское убийство в городе Кербела людьми, посланными теми, кто правил теперь в Мекке, стало носить название ашура, а те, кто не смирился со смертью имама, — стали звать себя шиитами. Шиизм — совершенно особое течение в исламе, предполагающее постоянную войну, причем войну тайную, а не открытую, готовность к смерти и мученичеству. При этом различия в трактовке Корана у шиитов и суннитов — минимальны, хотя они ненавидят друг друга и готовы уничтожать друг друга. Так получилось, что единственные две страны, где большинство населения составляют шииты, — это Ирак и Иран. При этом в Ираке шииты были угнетены, потому что у власти был суннит Саддам Хусейн, жестоко расправляющийся с шиитами, — он как никто другой знал, что от них можно ждать. Муктада ас-Садр, ставший лидером шиитского сопротивления при американцах, выжил чудом, а вот его отца, лидера и духовного наставника шиитов Ирака в ранге аятоллы, Хусейн повесил. Американцы, придя в Ирак, сначала тоже делали ставку на шиитов как большинство, но очень скоро осознали свою ошибку и стали строить новые органы власти с преобладанием все-таки суннитов, несмотря на то, что за суннитами Ирака стояли жаждущие власти шейхи Залива и их боевая организация — Аль-Каида. Иран же открыто поддерживал иракских шиитов, что не нравилось ни шейхам, ни американцам, в Ираке появилось море вооруженных группировок шиитов, самая крупная — армия Махди. Когда стало понятно, что Иран усиливается, а Ирак все больше выходит из-под контроля, страны Залива потратили немного денег (больше двухсот миллиардов долларов) на закупку современных систем вооружения. Так, Саудовская Аравия приобрела несколько батарей перехватчиков Patriot RAC-3, способных перехватывать баллистические ракеты, сорок восемь новейших французских истребителей-бомбардировщиков Rafale, тридцать шесть вертолетов Longbow Apache Block III, а все имеющиеся у нее истребители F15 модернизировала до максимально возможного варианта F15 Silent Eagle, превратив их в малозаметные истребители-бомбардировщики, универсальные ударные самолеты. Шла речь и о закупке F35 — эта сделка была сорвана израильским лобби в США с большим скандалом, потому что самолеты эти и так плохо продавались. Русская техника — БМП-3 была модернизирована с использованием французских тепловизоров и систем управления, а также была увеличена защита — защиту БМП довели до уровня танков. ОАЭ приобрели две эскадрильи F16 Block 70 — максимально возможная модернизация F16, и модернизировали всю имевшуюся у них на тот момент авиацию.
Все это делалось не просто так. Все понимали, что Иран глубоко враждебен арабскому миру, что исходящие из Кума фетвы, согласно которым саудовские правители объявляются осквернителями святых мест, подлежащими смерти — это не шутки и не пустые слова. А американское вооружение — танки «М1А1» «Абрамс», боевые вертолеты и самолеты, — которое потоком течет в Ирак, — все это может в любой момент оказаться в руках многочисленных иракских шиитов и будет повернуто против них. Все отчетливо понимали, КТО сейчас стоит за Ираном.
Вторая линия раскола пролегала в области национальности. Дело в том, что в давние времена территорию Персии населяли люди, которые сами себя называли ариями, они были светловолосыми, голубоглазыми и прекрасно держались в седле. С давних времен Иран тяготел не к арабской, а к европейской культуре — например, предпоследний шах Ирана Реза Пехлеви был полковником русской армии, воевал в Первую мировую на восточном фронте против немцев, показывая немалую храбрость, был награжден русскими наградами и совершенно без акцента говорил по-русски. Государственный переворот, в результате которого к власти пришел режим аятолл, на самом деле мало изменил в сознании персов — все они считали себя потомками ариев, а арабов считали недочеловеками. Они не признавали вредность асабии, наоборот, они культивировали национализм и национальную исключительность, испытывая к арабам и арабским странам не только религиозную, но и национальную ненависть. Кроме того — Иран получил информацию, что Саудовская Аравия финансирует разработки ядерного оружия в Бразилии на условиях, что после успешных испытаний получит и ракеты, и ядерные заряды к ним.
Таким образом, ракеты, направленные на столицы глубоко враждебных Ирану государств, были направлены туда по логичным и весомым основаниям.
Ознакомившись с системой обороны ракетных площадок, саргорд Бешехти вызвал людей, с которыми они действовали еще в Ираке, и начал ее перестраивать.
Оборона любого объекта уникальна, она приспосабливается к рельефу местности, имеющимся ресурсам, характеру и уровню угроз, назначению самого объекта, но она может быть только двух видов: активной и пассивной. Ярким примером пассивной обороны объекта являются центры управления системами ядерного сдерживания ведущих государств мира — обычно это комплексы, прикрытые бетонными стенами толщиной в несколько метров, расположенные в глубине земли. В России, например, существует объект в Ямантау — над ним расположен каменный монолит в сто двадцать метров толщиной. Считается, что его невозможно расколоть даже ядерным взрывом. К иным средствам пассивной обороны относятся минные поля, колючая проволока с датчиками слежения, видеокамеры, запретные, перепаханные полосы. Здесь, на объекте Имам Али, предпочтение отдавалось минам всех типов и классов, их было столько, что саргорд один раз чуть сам не подорвался по неосторожности. Были и вышки, и колючка там, где можно — но в основном оборона объекта строилась на минных полях.
Саргорд Бешехти потерял доверие к минам еще в Ираке — просто американцы научились ловко уничтожать фугасы, а если даже он подрывался — чаще всего не причинял никакого вреда, потому что машины были тяжелобронированными. В Ираке на заборе можно увидеть надпись — убей клешню! Клешня — это тяжелый противоминный транспортер саперов типа Buffalo, у него высоко поднятый над дорогой кузов, V-образное днище, тяжелобронированная кабина с большими бронестеклами и механическая рука-манипулятор, которой можно управлять из-под прикрытия брони, разбирая кучи мусора рядом с дорогой, сдвигая с места остовы автомобилей и боевой техники, переворачивая предметы, которых не должно быть на дороге — короче, клешня эта причиняла немало проблем, с ее присутствием нападения с использованием фугасов на большие караваны сошли на нет. Против нее тоже были приемы, к самому затишью у иранских диверсантов появились кумулятивные фугасы последнего поколения и тандемные гранаты, способные пробивать броню танка — но все это не применяли, оставили для решающей схватки. И, тем не менее, саргорд потерял доверие к минам, как к средству нападения, так и к средству защиты.
Он приказал оставить только внешний, самый удаленный рубеж минной защиты, остальные же мины частично демонтировать и — обеспечить проходы для патрулирования и активных действий. В Ираке нужно было двигаться — постоянно, активно, непрерывно двигаться, не сидя на одном месте и ничего не обороняя «до последнего солдата» — кое-кто в самом начале попытался, и американцы от них ничего не оставили. По мнению саргорда, оборона должна была строиться на постоянном патрулировании местности мелкими, но хорошо вооруженными группами, активной агентурной и контрразведывательной работе в остане, активном применении беспилотной авиации, которая у Ирана была в достаточном количестве. Защиту ракет при выдвижении к стартовым площадкам он планировал осуществлять за счет усиления группы конвоирования и активной разведки по маршруту следования ракетных установок за счет БПЛА и легких вооруженных дельтапланов. Короче говоря — вместо большого медведя — туча маленьких москитов, от которых не отмахаешься и которые выпьют всю кровь, только дай повод.
Объявив учебную тревогу и понаблюдав за выводом стартового комплекса на позицию, Бешехти пришел в ужас.
Колонна выглядела так: первым шел внедорожник с разведкой, вооружение — один пулемет калибра 7,62 на турели, второй шла боевая машина пехоты китайско-иранского производства, вся ценность которой заключалась только в том, что у нее пулеметчик был в открытой башне и все видел. Остальные десантники КСИР, которые должны были охранять установку, по уставу находились в десантном отделении и толком не видели ничего.
Следом шли два бронетранспортера северокорейского производства, похожие на русский БТР-80, только трехосные, вооружение — спарка пулеметов калибра 14,5 в башне, эти бронетранспортеры закупили недавно для обновления парка в большом количестве, собирали здесь, в Иране, частично на местной ходовой. Все бы хорошо — спарка 14,5 раскалывала камни — но проблема была в том, что десант опять-таки ничего не видел. В реальном бою эти машины просто сожгут из гранатометов, и все.
Следом шел тяжелый трейлер, четырехосная пусковая установка, буксируемая закупленным через третью страну новейшим тягачом Volvo FH-16, замыкали колонну еще два северокорейских БТР. Вся эта колонна добиралась до стартовой площадки не по самой хорошей дороге — потому что идущая впереди гусеничная БМП ее разрушала и тормозила всю колонну. Единственной машиной, из которой был полный обзор местности, был идущий первым внедорожник, но он был ничем не защищен, его можно было загасить из пулеметов. Мобильной зенитной установки, способной «загасить», к примеру, американский боевой вертолет, — а сейчас были и беспилотные ударные боевые вертолеты! — в колонне не было. Короче говоря, ознакомившись с ситуацией, саргорд Бешехти испытал жгучее желание кого-нибудь расстрелять — но на сей раз сдержался. Расстрел должен быть экстраординарным наказанием, чтобы вызывать страх, он не должен применяться часто.
Первым делом саргорд отправил обратно всю военную технику, в конце концов, есть военные части, которые вечно жалуются на нехватку военной техники — вот пусть они ее и забирают. Затем он заказал некоторое количество гражданских внедорожных машин типа «Унимог», эти машины продавались свободно, пусть и через третьи страны, и заказал собрать на специальном ремонтном заводе КСИР несколько десятков легких боевых машин типа «Багги». С этим со всем он приступил к выстраиванию как системы обороны, так и системы конвоирования стартовых установок к стартовым столам…

Типичное укрытие стратегической ракеты «Сафир-1» представляло собой большой и длинный, похожий на отрезок европейского шоссе тоннель, пробитый прямо в горе, он был длиной не менее двухсот метров и перекрывался тремя воротами, каждые из которых способны были выдержать подрыв мощного взрывного устройства и не выйти из строя. Эти ворота были не створочного типа, они уходили в специальный, вырубленный в скальной толще проем — вбок. При необходимости ворота можно было вскрыть экстренно, но только изнутри. Высота тоннеля была восемь метров, освещался он цепочкой мощных ламп на потолке. Транспортер с ракетой стоял прямо в тоннеле, там же стояли машины эскорта, а солдаты жили в казармах, расположенных по бокам тоннеля. Выход наверх предусматривался только один — через ворота.
Дальше шла дорога. После того как убрали БМП — настоянием саргорда дорогу привели в порядок, и саргорд приказал поддерживать скорость конвоирования не менее пятидесяти километров в час, так, чтобы усложнить работу возможным диверсантам. Сама дорога была длиной километр с небольшим и вела к залитому бетоном стартовому столу, круглому, выкрашенному бурой, под цвет земли краской. Смысла в этом не было, спутник все видел. Техника сопровождала установку на всем этом коротком отрезке пути.
Сигнал тревоги, выполненный в виде корабельного ревуна, басовито ударил по ушам ровно в час ночи — саргорд специально выбрал это время, в это время человек уже спит, но сон не снимает усталости. Замигало освещение, включились лампы в тоннеле, высветив его до последнего уголка, посыпались с двухъярусных коек солдаты…
— Нападение! Нападение! Нападение!.. — долбил динамик, резкие звуки ревуна буром врывались в уши, добираясь до мозга.
— Занять места по боевому расписанию! В бой, во имя Аллаха! — надрываясь, перекрикивали ревун командиры.
Занимая позицию в головном внедорожнике, саргорд Бешехти подумал, что с этим ревуном надо что-то делать. Солдаты не слышат команд.
Основой «защиты Бешехти» служили легкие силы, которые подбирал и тренировал он сам. Патрули — на легких кроссовых мотоциклах китайского производства и на багги. Китайский мотоцикл — экипаж два человека, водитель и пулеметчик, часть была вооружена ПЗРК и короткоствольным автоматом, часть — гранатометом и тем же автоматом. Задача — предельно простая, носиться по окрестностям, очищенным от мин, каждые десять минут — выход на связь и доклад. Если кто-то не вышел на связь — немедленно поднимается тревога, в зону патрулирования направляются средства усиления. Маршрутов патрулирования как таковых нет, есть сектора ответственности.
Воздушные патрули — беспилотники и мотодельтапланы, их было всего шесть, потому что немногие могли с ними управляться. На мотодельтаплане экипаж — тоже два человека, пилот и пулеметчик. Получается этакая многоэшелонированная, наземно-воздушная система прикрытия, что-то вроде сети.
На конвоирование установок и усиление привлекались более мощные силы. Скоростные патрули — это тяжелые трехместные «Багги» с двигателем от легковой машины. Пулеметчик, сидящий рядом с водителем, вооружен ПК, стрелок, сидящий за ними — ДШК или ракетной установкой калибра 107 миллиметров. Машины усиления — те самые «Унимоги», вооружены они счетверенными ДШК или ЗУ-23-2 «Зевс», которых в иранской армии было немало. Самое главное — солдаты не прячутся за броней, каждый может наблюдать, обнаруживать противника и поражать его огнем. Если даже кто-то будет убит — это неважно, его смерть послужит делу, убивая, враг обнаружит сам себя.
За спиной взревели моторы, щелкнул секундомер. В тоннеле удушливо запахло выхлопными газами, светофор, установленный впереди, — мигнул зеленым.
— Пошел!
Солдат нажал на газ, и внедорожник пошел вперед, разгоняясь. Саргорд добился того, чтобы открывались все двери разом, чтобы не стоять перед ними, чтобы можно было разогнаться еще в тоннеле.
Двадцать километров в час. Тридцать…
Головная машина вырвалась на воздух, во тьму. Впереди была дорога, тускло подсвеченная цепочкой вделанных в асфальт фонарей подсветки малой мощности.
— Гони! Жми на пятьдесят! Я Имам Али-один, всем машинам — огонь на прикрытие!
Сотни стволов ударили в ночь, полосуя темноту алыми трассами. Это тоже было изобретение Бешехти, он видел, как водят колонны американцы, и извлек из этого выводы. На такой короткой трассе колонну надо вести «в огнях», то есть с постоянным огнем на прикрытие. Неважно — есть противник или нет, важно то, что любой — оператор БПЛА, гранатометчик, снайпер — запаникует, когда откроют огонь и не сможет хладнокровно прицелиться, чтобы поразить цель. Огонь надо открывать первым — или не открывать его вовсе.
Каждая машина имела свой порядок действий и свой сектор огня. Счетверенные ДШК били по горам, они должны были прикрыть колонну от противников на земле — снайперов, расчетов ПТУР, подрывников. ЗУ-23 били в воздух, пытаясь отогнать возможные БПЛА и ударные вертолеты. Все это было похоже на фейерверк по случаю дня Революции.
Со стороны стартового стола с ужасным ревом ударила — это было похоже на желтый лазерный луч — шестиствольная пушка калибра тридцать миллиметров с вращающимся блоком стволов — она была закуплена у Северной Кореи и поставлена на крановое шасси — иное при стрельбе просто не выдержало бы. У пушки этой имелся локатор, она должна была прикрывать колонну как от наземных, так и от воздушных целей — наверное, градом снарядов она могла бы остановить и танк. Сейчас целей не было, и она просто имитировала активность, посылая в небо несколько снарядов в секунду.
Колонна шла «пятьдесят» — так ракеты никогда не возили, хоть технические возможности это позволяли. Подсвеченная прожектором стартовая площадка стремительно приближалась…

По итогам больших учений норматив выдвижения пусковой установки на стартовую площадку удалось разом перекрыть в два раза, и это был не предел. Имитацию нападения при конвоировании пока не проводили в связи с недостатком соответствующих материальных ресурсов, но саргорд намеревался сделать это в самое ближайшее время. Пока же саргорду Бешехти была объявлена благодарность…

Ближняя ретроспектива
11 октября 2010 года
Афганистан, провинция Кандагар
Район населенного пункта Жири
Операция Dragoon Strike

Начиная с самого начала десятого года, оперативная обстановка в Афганистане начала серьезно обостряться. После нанесения беспилотниками ряда весьма чувствительных ударов по логистической структуре и учебным центрам талибов в Пакистане, отношения США и Пакистана значительно ухудшились. Пакистанцы заявили официальный протест на действия США, было несколько случаев обстрела беспилотников пакистанскими вооруженными силами, а один аппарат при таком обстреле был потерян. В Пакистане в этот год было сильное наводнение, тысячи тысяч людей остались без крова. Официально переданная гуманитарная помощь была, как обычно, разворована и распродана на базарах представителями официальных властей, международные организации, пытавшиеся собирать деньги для помощи пострадавшим в разных странах западного мира, констатировали, что количество собранных денег было на порядок меньше, чем, к примеру, когда объявляли сбор средств для пострадавших в результате землетрясения на Гаити. Люди отказывались помогать пакистанцам, не без оснований считая всех их врагами, сторонниками радикальных исламистских группировок, Талибана и Аль-Каиды. В этот самый момент отлично проявила себя Аль-Каида и ее параллельные финансовые структуры — начался сбор средств для пострадавших в исламских странах Востока и Африки через мечети в западных странах, проходил он намного успешнее, поскольку один из шейхов выпустил фетву, согласно которой помощь пострадавшим от наводнения в Пакистане была объявлена файн айн каждого правоверного. Каждый вносил, сколько мог, и если обычный правоверный вносил тысячу долларов, то арабские шейхи вносили миллионы. Часть денег была роздана пострадавшим, при этом удалось обойтись без мощной правительственной бюрократии, поэтому все деньги дошли до пострадавших, и Аль-Каида значительно упрочила свою популярность среди простого народа. Агитаторы, раздавая деньги, одновременно уговаривали мужчин присоединяться к ведущемуся в Афганистане джихаду, а поскольку с работой в Пакистане были проблемы (кризис), люди, потерявшие все свое имущество и надежду на легальный заработок, отправлялись в лагеря подготовки Талибана, поскольку за каждого воина Аллаха семье платили ежемесячное пособие. На значительную часть денег было закуплено оружие, что позволило талибам начать мощное наступление в Афганистане на позиции национальной армии и частей сил стабилизации. Одновременно агитаторы Аль-Каиды проповедовали ненависть к правительству — о том, что гуманитарка разворована и продается на базарах, знал каждый первый, и слова ваххабитов ложились на благодатную почву. Тем самым в стране готовился государственный переворот с приходом к власти исламских радикалов.
Армия и службы безопасности, после нанесения американцами ударов по Пакистану, встали на антиамериканские позиции, чувствуя, что иная позиция угрожает доминированию армии в Пакистане как руководящей и организующей силы. С самого начала существования Пакистана как государства армия играла определяющую роль и в мирной жизни, но сейчас ее позиции пошатнулись, потому что народ Пакистана объединился под лозунгами агрессивного ислама и впервые стал способен серьезно угрожать власти и армии. Армия, не чувствуя себя в силе дать отпор народу в случае вооруженного мятежа, предпочла не бороться с новой тенденцией, а возглавить ее. Али Асиф Зардари, вдовец убитой Аль-Каидой популярной в народе Беназир Бхутто, оказался человеком слабым и предельно корыстным, американцы сделали на него ставку, убрав диктатора Первеза Мушаррафа, а он их почти сразу же предал. В ИСИ, пакистанскую межведомственную разведку, были возвращены все те полковники и бригадиры, которых убрал оттуда Мушарраф за связи с Аль-Каидой, в их числе был бригадир Алим Шариф, лично знакомый с Осамой Бен Ладеном и муллой Мохаммедом Омаром, после этого ИСИ снова стала активно помогать талибам и Аль-Каиде. Американцы же носились с идеей замирения Афганистана, в то время в это верил генерал Петреус, действовавший в Афганистане так, как он действовал в Ираке. Генерал не понимал одного — Ирак не Афганистан, в Ираке была власть, и власть жесткая, а люди привыкли жить в государстве и при порядке — следовательно, большая часть населения страны готова была активно поддержать того, кто предложит мир и порядок. А вот в Афганистане война не прекращалась уже тридцать первый год, и за это время выросло целое поколение людей, которые привыкли жить контрабандой и наркоторговлей, не принимая государство в принципе, при первой удобной возможности сбиваться в банды, грабить на дорогах, убивать. Стало понятно, что рокировка Мушаррафа, своего сукина сына на «демократически избранного» Али Асифа Зардари, была смертельной ошибкой, но исправлять ее было уже поздно.
Вал обстрелов, подрывов, налетов нарастал уже с зимы, начались бандитские вылазки на севере — там не было такого с самого начала войны — а теперь солдаты германского Бундесвера сидели в окопах и блиндажах под минометным обстрелом, не смея высунуться оттуда. Операция Моштарак закончилась пшиком — американцы, понеся потери, заняли назначенные им районы, но боевики оттуда просто ушли и начали беспокоящие обстрелы частей сил стабилизации. Опереться американцам было не на кого, никакая власть, кроме талибов, не пользовалась популярностью, солдаты АНА, в подготовку которых вбухали немереные деньги, разбегались при первых выстрелах, а иногда и переходили на сторону талибов с оружием, полицейские из АНП продавали изъятое оружие и наркотики на базарах, дополняя выручкой от торговли свое жалованье. Президент Карзай открыто играл двойную игру, под прикрытием американских сил занимался наркоторговлей, которую возглавлял его родной брат и генералы сил безопасности. Для задействования в операции Моштарак в оперативный район пришлось стягивать силы со всего Афганистана, в результате чего оголились остальные провинции, и там талибы смогли нарастить свои силы. К лету были сделаны два заявления, пусть неофициально — но все же, заявления эти появились в связи с отставкой командующего силами стабилизации генерала МакКристалла, опытного и порядочного генерала спецвойск, вступившего в открытый конфликт с политической администрацией Обамы. Первое заявление — ни на кого, кроме американцев, в Афганистане положиться нельзя, части из других стран всячески избегают военных действий, самовольно договариваются в своих зонах ответственности по принципу «мы вас не видим — вы нас не видите», торгуют военным имуществом и трофеями, солдаты употребляют наркотики, которых в Афганистане пруд пруди. Это подрывало идею единства НАТО и показывало, что воз этой войны Америке придется тащить в одиночку, а союзников у нее нет — что за союзники, которые разбегаются, как только дело до стрельбы доходит. Второе заявление — талибы контролируют семьдесят процентов территории страны. Это значило, что в стране вовсю идет партизанская война, а американским военнослужащим противостоит все население страны.
Примерно к концу июля стало понятно, что несмотря на все предпринимаемые меры ситуация на юге Афганистана обострилась до предела. Кандагар, третий по значению город Афганистана после Кабула и Джелалабада, был окружен бандформированиями талибов, каждая логистическая колонна подвергалась жестокому обстрелу, как и передовые оперативные базы. На многих передовых оперативных базах во избежание потерь было прекращено патрулирование местности — это значило, что американские солдаты просто отсиживаются на маленьких, обнесенных заграждениями пятачках земли, а в их зонах ответственности хозяйничают талибы. Сообщение по земле со многими передовыми базами было оборвано, личный состав доставлялся и эвакуировался вертолетами, снабжение грузами осуществлялось теми же вертолетами и тяжелыми транспортниками с помощью управляемых парашютных систем. Некоторые посты обстреливали днем и ночью.
В этих условиях генерал Петреус, новый командующий сил стабилизации, приказал начать операцию Dragoon Strike, направленную на деблокирование Кандагара и зачистку местности вокруг него. Сохранить подготовку операции в тайне не удалось, хаджи ожидали удара. Примерно на пятнадцатый день операции стало ясно, что поставленные задачи выполнить не удается. Наступление на Кандагар захлебнулось.
Что же касается Гатуика, теперь уже капрала морской пехоты США, первоначально его подразделение привлекать к операции Dragoon Strike не планировалось. Оперативная обстановка в провинции Пактика была тяжелой, она была пограничной, и сюда постоянно просачивались банды из Пакистана. Патрулирование продолжалось, но количество сил в патруле пришлось увеличить вдвое, а периодичность патрулирований сократили в четыре раза, чтобы снизить потери. На все оперативные базы, на логистические колонны, на патрули постоянно совершались нападения, логистические колонны теперь не ходили без сопровождения вертолетов вообще. За месяц погибли пятеро, одного из погибших Гатуик знал лично. Капрал Джек Анкоридж, веселый рыжий малый, любивший прикидываться гомиком и разыгрывать друзей, — хотя гомиком он не был, это точно. Произошло все в деревне, полицейские АНП остановили для проверки старика на осле, груженном хворостом, Джек был рядом. Как только старика начали обыскивать — он активировал пояс шахида. Джек погиб случайно — крупный осколок попал в шею, не успели спасти.
Командовал ими капитан Уве Болдридж, очень опытный офицер, ничему не верящий и готовый к большим неприятностям. Первым делом он приказал отрыть несколько блиндажей, размером больше, чем требовалось, сверху на эти блиндажи навалили каменистой земли. Приготовили и три укрытия — на тросе притащили два ржавых скелета БТР и один — БМП, оставшиеся с советских времен, навалили вокруг них курганы из той же каменистой земли, прикрыв борта, сверху поставили мешки с землей, которые должны были держать даже минометную мину, из самих бронированных коробок вытащили все лишнее и открытые места покрасили краской, ложащейся прямо на ржавчину — это были опорные пункты уже внутри территории, тут можно было обороняться на случай прорыва бандой периметра. Безбожно завышая в отчетах расход боеприпасов, капитан добился того, что теперь на каждого солдата только на базе было десять БК в запасе, а на каждый пулемет — по пятнадцать БК. Все это было складировано в разных местах, в том числе в блиндажах и опорных пунктах — на случай, если придется вести бой в окружении. Правдами и неправдами капитан раздобыл два пулемета «М249» и три «М240» из числа тех, которые должны были передать АНА. Все это он привез на передовую оперативную базу и раздал так, чтобы в каждой группе был один нештатный пулеметчик. В одной из групп нештатным пулеметчиком стал Гатуик, получивший взамен своего легкого — тяжелый «М240». Он был вдвое тяжелее уже ставшего привычным легкого «М27» — но Джим Гатуик был не из слабаков, а стрелял этот пулемет — дай боже, прогрызая зеленку насквозь.
В этот день все было как обычно — ночью был обстрел, две ракеты упали на территории базы, остальные — за ее пределами, никого не зацепило. Одна ракета разрушила конуру для пса, у них тут был пес, один из рядовых привез еще щенком, пес хорошо чувствовал взрывчатку и был существенным подспорьем. Но самого пса не было — в одну ночь, когда их обстреливали непрерывно всю ночь и утро — он сошел с ума от разрывов, жалобно скулил, прижимаясь к земле, и отказывался выходить из конуры, огрызаясь на всех. Хотели пристрелить — но хозяин не дал, отправили вместе с попутным конвоем в США, домой. Пса было очень жалко, он был одним из немногих живых существ в радиусе десятка километров, которое не хотело их смерти.
Умыться с утра нормально не получилось, воду экономили, даже когда в этом не было особой необходимости, капитан так приказал. Обтерлись салфетками, потом пошли завтракать — питались сухими пайками вот уже третью неделю, поваров из обслуживающей компании эвакуировали в связи с неприемлемым уровнем риска. Все они постепенно превращались в зверей — настороженных, дурнопахнущих, постоянно готовых к броску, к удару, с пальцем на спусковом крючке. Пока в полутьме наворачивали осточертевший сухпай — где-то рядом упала еще одна ракета, грохнуло, но несильно, с потолка не посыпалось — промах. Ели быстро, сосредоточенно, в тишине, никто не отпускал привычных для морпехов шуток.
Капрал думал, что ему сегодня как раз не нужно идти в патруль — дадут работу по копке траншей, капитан очень любил заставлять копать эти проклятые траншеи, землянки, запасные укрытия и огневые позиции, насыпать валы — безо всякой техники, без вызова военных инженеров, которых следовало вызывать в таких случаях, — самостоятельно. Но вместо этого он выглянул из своего «офиса», если так можно было назвать сделанное из голых массивных бетонных плит здание, окликнул его и еще кое-кого и скрылся обратно.
Над зданием офиса был плакат, они нарисовали его самостоятельно и повесили. На плакате красным по белому было написано: «Мамочка, можно я сегодня грохну кого-нибудь?» 
В офисе у капитана было тепло — по ночам уже ощутимо холодало, работали несколько терминалов, два компьютера с мобильным Интернетом, с которых можно было отправить письмо домой да и вообще — вспомнить, что, кроме этого ветра, этих гор и этого запаха, которым пропитались они все, в мире есть что-то еще.
— Джентльмены, есть возможность помочь хорошим парням и грохнуть несколько плохих, как вы смотрите на это? — без предисловий задал вопрос капитан.
— Мы готовы, сэр!
— Отлично. Другого ответа я и не ждал. Тогда — ровно час на сборы, берете с собой все, что нужно, потому что там со снабжением будет — черт его знает. Там поступите под командование майора Ника Меркадо, я его знаю лично, поэтому найдите возможность ему представиться. Task Force Cobra, майор Меркадо, запомнили?
— Так точно, сэр.
— И задницы под пули не подставляйте. Мне нужен здесь каждый ублюдок в американской форме, которого можно раздобыть в этих поганых местах. Семпер фи, солдаты!
— Семпер фи, сэр!
Их отлетало двенадцать человек, за ними прислали «Черного ястреба» из Кабула. Вертолет плюхнулся на импровизированную площадку, поднимая пыль, и они выбежали из траншеи и побежали к нему, как это обычно и бывает при посадках вертолетов. Только на сей раз они тащили чертову тьму груза, килограммов шестьдесят на каждого не от вертолета, а к вертолету. Добежав, они начали грузиться, и в это время муслики начали обстрел, ярдах в ста от них земля вскипела от разрыва самодельной ракеты… чертовы ублюдки теперь не связываются с минами, в приграничье каждая чертова мастерская мастерит эти ракеты из водопроводных труб, на те деньги, что стоит одна мина, можно купить десяток таких ракет и обрушить на американскую базу… долетят, не долетят, хрен с ним, стоят пару долларов, так можно долбать их здесь вечно.
— Быстрее! Быстрее!
Гатуик забросил в вертолет вещмешок, места в машине совсем не было. Долбануло еще раз — уже намного ближе, чуть не попали, ублюдки.
— Взлетаем! Взлетаем!!!
— Все на борту, взлетаем!
Вертолет тяжело оторвался от земли, пошел в сторону гор, смещаясь, внизу уменьшалась, уплывала, становясь игрушечной, их передовая оперативная база, и тут пулеметчик развернул свой «Миниган» и дал короткую очередь, а Джим Гатуик от неожиданности вздрогнул.
— Вот так. Ха! — проорал пулеметчик.
— Ты в кого?
— А дьявол знает! Какое-то движение, если хочешь жить — трахай все, что шевелится! У вас часто так?!
Воздух врывался в десантный отсек вертолета, унося слова.
— Полно всякого дерьма! — гаркнул в ответ Гатуик.
— Там, куда вы летите, дерьма еще больше! Два вертака завалили!! Добро пожаловать в ад, парни!!!
И пулеметчик безумно захохотал, оскалив зубы.

Место, куда их привезли, было не передовой оперативной базой — FOB, а полевым лагерем, в каком-то ублюдочном месте, в пределах прямой видимости от какого-то крупного кишлака, и на горизонте были горы, большие. Наскоро выложенный периметр из мешков с песком, несколько огневых точек крупнокалиберных пулеметов и автоматических гранатометов, ничем не перекрытых, посадочная площадка, какая-то техника. Несколько гаубиц «М777», основного огневого средства поддержки морских пехотинцев, задравших вверх свои длинные, как жирафьи шеи, стволы — они стояли на кое-как расчищенных площадках, а рядом лежали ящики с боеприпасами, ничем не прикрытые, просто лежали ящики и все. Для капрала Гатуика, привыкшего к собственной передовой оперативной базе, все то, что он видел вокруг себя, было не менее диким, чем пойти в эти горы без оружия и голым. Да… голым, именно так он себя и чувствовал здесь, и это было предельно хреновое ощущение. Впервые капрал понял, насколько прав был их капитан, заставляя их постоянно подновлять старые укрытия и копать новые.
Вертолет взлетел, как только из него вылетел последний вещмешок, авиации не хватало, и ее действия были расписаны буквально по минутам. Они остались на посадочной площадке, вокруг все занимались своими делами, и до них никому не было никакого дела.
Капрал огляделся по сторонам.
— Стойте здесь. Сейчас выясним.
Этому его учил дед. Он говорил — командование не дают, его берут. Субординация имеет смысл только в строю, когда ты и несколько других морпехов в полном дерьме, — кто возьмет командование на себя и предложит разумный выход, того и послушают. А командование корпуса всегда присматривается к таким случаям, потому что кто хочет быть офицером и делает все для этого, тот им и становится.
Гатуик отошел в сторону, схватил за рукав первого попавшегося ему навстречу рядового первого класса — к старшим по званию приставать было как-то не с руки.
— Рядовой, где здесь можно найти майора Меркадо?
— Я такого не знаю, сэр.
Козырнув, рядовой отправился восвояси. Не знал майора Меркадо и второй рядовой, которого удалось поймать. А когда Гатуик ловил третьего — кто-то подошел к нему сзади, и он резко, нервно обернулся.
— Сэр!
Перед ним стоял мастер-сержант Корпуса морской пехоты США, сухой, среднего роста, с проседью в волосах, хотя на вид лет сорок, не больше. На табличке с именем было написано «Ингланд», капрал углядел и дырки от ранее прицепленных наград на не совсем чистой, замызганной полевой форме.
— Кого-то потерял, парень?
— Да, сэр. Нас направили в распоряжение майора Меркадо, сэр!
— Направили… В качестве кого направили?
— Не могу знать, сэр! Просто направили в распоряжение, сэр!
— Сколько вас?
— Двенадцать человек, сэр.
Сержант ткнул пальцем в медаль, которую Гатуик уже успел получить.
— Предписания есть?
— Никак нет, сэр. У нас с этим проблемы, сэр.
— Бардак. За мной!
Сержант привел капрала к одной из обвешанных антеннами машин, в которых находились обычно посты боевого управления, приказал стоять на месте и, постучавшись, зашел внутрь. Появился он через пять минут с какой-то бумажкой, ткнул ее в грудь Гатуика.
— Теперь ты работаешь на меня, парень. Гарантирую еще одну висюльку или гроб, или то и другое разом. И много пострелять, если ты любитель этого дела. Жратва пока есть, девочек не обещаю. Вон, видишь за артиллерийскими позициями флаг?
— Так точно, сэр.
— Собирай свое воинство и дуй туда. Построение через тридцать минут. И смотри, чтобы кого не подстрелили, здесь это бывает. Приказ ясен?
— Так точно, сэр!
— Тридцать минут. Время пошло.
Недоумевая, в какое это дерьмо он успел вляпаться, капрал отправился собирать остальных. Думал помочь, а вместо этого…

Пока он ходил искать неприятности на свою задницу — парни вроде как выяснили, что Меркадо будет только вечером, но это уже смысла не имело. Обрадовав сослуживцев тем, что теперь они вроде как в какой-то «долбаной спецгруппе», Гатуик приказал им передислоцироваться парой сотен метров севернее и получил шутливый пинок. После чего, взяв все, что привезли с собой, морпехи потащились туда.
Там, где был флаг, стояли несколько автомобилей, ощетинившихся пулеметами, в том числе три «Лэндровера» — явный признак присутствия спецподразделения. На позиции действительно развевался американский флаг и несколько парней занимались делом. В принципе — тем же самым, которым они занимались у себя на базе — они копали. Несколько ям глубиной футов восемь были уже выкопаны, но перекрывать их еще не начали.
Мастер-сержант тоже там был, но офицера не было.
— Строиться, — приказал он, — вон там, у флага. Вещи бросьте вон туда, никто не сопрет.
Морпехи быстро построились, остальные без команды бросили работу, кто просто сел отдохнуть, а кто начал внимательно их рассматривать.
— Я мастер-сержант Александр Ингланд, а вон те парни, которые копают муджикам общие могилы — это все бойцы подразделения Task Force Skylark, которые на данный момент не смогли найти себе более достойного занятия. Мы базируемся в Гильменде, а это рядом, но нас дернули сюда, и нам нужно несколько парней в усиление, несколько надежных парней, которые могут разобраться с муджиками как следует. Думаю, что эти парни — вы, джентльмены, и не смейте меня разочаровывать. Для тех, кто еще не въехал в ситуацию, — сортир вон там, жрать будем через два часа, а ваше место теперь — вон там.
Сержант показал на участок каменистой земли, где еще не были выкопаны ямы.
— Чтобы не пропадало время даром — сейчас вы берете лопаты у моих парней и копаете себе такие же ямы, как и здесь. Нужно ровно двенадцать, но если вы выкопаете больше — я не буду возражать, морпехи. Пока вы копаете — мы посмотрим на это представление…

Ямы были размером шесть на два фута и два фута глубиной — кажется, что не так страшно, но это если не знать, какая в этих местах земля. Яма была похожа на неглубокую, наскоро вырытую могилу, и эта могила была обильно полита его потом. Пока он копал — ублюдки сидели у машин, передавали друг другу флягу с водой и над чем-то ржали.
Возможно, это была какая-то проверка.
Закончив первым, капрал Гатуик выскреб последнюю лопату земли, которую утрамбовывал двумя ровными валиками, едва не шатаясь, подошел к мастер-сержанту, отдал честь.
— Сэр, капрал Гатуик работу закончил.
Мастер-сержант посмотрел на часы.
— Не так плохо. Грег, берешь его?
Невысокий, коротко стриженный морпех, с сержантскими нашивками, сидящий на капоте «Лэндровера» шутливо козырнул.
— Так точно, сэр!
— Тогда… капрал — вон тот парень теперь твой непосредственный командир.
Сержант соскочил с капота.
— Грегори Нулан, — представился сержант, — Корпус морской пехоты США.

Ямы эти, похожие на могилы, были укрытиями. Если начинался обстрел — все забивались либо в свою яму, либо в ближайшую. В ямах же и спали.
Несмотря на то что это был полевой лагерь — кормили здесь не сухпаем, а нормальной жратвой, правда, такой, что лучше бы сухпаем. Здесь можно было отовариться шоколадом, что все и сделали, шоколада было много. Еще на столе были свежие фрукты — единственное, что на вкус было съедобно.
Гатуик, ставший командиром приданной группы из трех человек — их разбили на группы по три и придали трем взводам, — успел перекинуться парой слов с Нуланом, который тоже был здесь недавно, а в морской пехоте США — третий год. Они оказались почти из одного и того же места — оба техасцами, а техасцу с техасцем есть о чем поговорить. Они и в самом деле оказались приданными специальному подразделению, входящему в состав MARSOC, сил специального назначения морской пехоты, расквартированного в Гильменде. Их перебросили сюда несколько дней назад, и за это время у них было уже одиннадцать миссий. В одной из них они выручали вертушку, подбитую и совершившую аварийную посадку в горах, — хорошо, что там было тридцать шесть человек со снаряжением и опытный пехотный командир, который не допустил паники, организовал круговую оборону на месте падения и дождался подхода вертушек со спасателями. В другой миссии они выручали канадцев, блокированных в ущелье и потерявших в том бою двух человек погибшими. У самой группы безвозвратных потерь не было — но четверых пришлось отправить в госпиталь, в том числе и командира, поэтому пока командует мастер-сержант и, наверное, так и останется до завершения операции, потому что не хватает офицеров. Типичные миссии — это выдвижение для помощи блокированным или отрезанным мелким подразделениям, усиление их и вывод к своим. Обычная боевая единица — взвод, этого бывает достаточно. Вертолетов приданных у них нет, потому что вертолетов тоже не хватает.
Что же касается самой операции, то она ощутимо захлебывалась, становилось ясно, что моджахеды ждали их. Судя по тому, с чем они столкнулись — моджахеды были хорошо подготовлены, а возглавляли некоторые группы, скорее всего, боевые офицеры пакистанской армии, хотя ни одного поймать не удалось. Население американские силы воспринимает враждебно, оказывает содействие талибам. Связь талибов подавить так же не удается, у них есть современная аппаратура, скачущая с канала на канал по заданному алгоритму.
Подошла и ночь, наполненная светом САБов в небе и нитями трассеров где-то вдали у гор. Забравшись в выкопанную им самим неглубокую могилу и положив сверху пулемет, капрал Гатуик заснул под гулкое буханье орудий.

Утро для него началось не с морпеховского горна, трубящего побудку, а с какого-то ублюдка, который тряс его за плечо. Капрал застонал — спать в могиле было не так-то удобно, и он чувствовал себя так, как будто только что отыграл несколько жестких иннингов в американский футбол.
— Подъем, капрал, подъем. Мы вылетаем…
Так толком и не проснувшись, капрал Гатуик вместе со всеми выполз на вертолетную площадку, где раскручивал лопасти массивный «адский вагон» — «МН-47». Выше, чуть в стороне от него, завис прикрывающий высадку «Апач».
Было еще темно…

В отличие от UH-60, в котором летишь и все видно, люки с обоих сторон десантного отсека открыты — в «адском вагоне» не видно было ничего, он полз неторопливо и солидно, чуть покачиваясь в воздушных потоках. Их было не меньше тридцати бойцов, вертолет был полный, люди со снаряжением пытались проснуться, кто-то пил кофе из саморазогревающейся банки, кто-то — принимал какие-то таблетки. Капрал заметил, что все вооружены до зубов, несколько гранатометов MGL и пулеметов, намного больше, чем полагается по штату. Их группа была почти что в полном составе — девять человек из двенадцати.
— Куда мы летим, парень? — ткнул он в бок соседа, которого не знал по имени.
— Туда, где полная задница дерьма, — ответил сосед и что-то сказал на совершенно незнакомом капралу языке, судя по всему — непечатное. Капрал ничего расспрашивать дальше не стал, просто откинулся на вибрирующую стенку десантного отсека и закрыл глаза.
Летели недолго — минут через десять появился техник-сержант ВВС, проорал «Готовность!». Это значит — до высадки оставалось пять минут или даже меньше…

Высадили на каком-то плоскогорье, поросшем хилым кустарником и травой. Правее, примерно в клике от них, было селение, а в том же направлении, кликах в трех, была река. К селению вела дорога, довольно цивилизованная и чистенькая. Высадили их без сопротивления, никто по ним не стрелял, «Апач» и бортовые пулеметы «вагона» не понадобились.
— Занять круговую оборону! Командиры взводов — ко мне!
Не дожидаясь команды, капрал достал остро заточенную саперную лопатку — у него была русская, старого образца, но из хорошей стали и крепкая, начал окапываться. В последние годы в американской армии не очень любили окапываться, предпочитая заграждения из бетона и наполненных землей больших, армированных стальной сеткой мешков HESCO. Но командиры, которые понимали что к чему — упорно считали, что нет лучшего укрепления, чем хороший окоп, и предпочитали зарываться в землю всякий раз, как только представлялась возможность.
Глядя на капрала, окапываться начали и другие, кто не выбросил из своего рюкзака саперную лопатку. А кто выбросил — им же хуже…

Обстреливать начали минут через двадцать, из зеленки. Так получилось, что они высадились на плоском склоне холма у самой его вершины, плоский он был настолько, что ты поднимался по нему и даже не чувствовал крутизны, примерно пятнадцать градусов от горизонта. Получалось, что у них был свободный огонь — но и из зеленки их так же могли запросто обстреливать, поскольку простреливались все их позиции. Капрал уже выкопал — долгое знакомство с лопатой сделало его руки мозолистыми, а работу лопатой быстрой и ловкой — окоп для стрельбы лежа, выложил бруствер и сейчас углублял окоп, понимая, что чем он будет глубже, тем сохраннее будет его задница.
Пуля щелкнула по камням — и кто-то выругался в голос.
— Контакт с фронта, одиночный снайперский огонь!
Лично капрал не был уверен в том, что снайперский, муджики часто били одиночными из «АК», стремясь создать видимость работы снайпера, чтобы заставить нервничать, прекратить продвижение вперед и вызвать поддержку. Но это мог быть и настоящий снайпер.
Бросив лопатку, капрал приложился к пулемету, пытаясь определить, куда стрелять. Но перед ним была только зеленка, проклятая зеленка, дорога и дальше кишлак.
Рядом кто-то тяжело плюхнулся, оказалось — Нулан.
— Окопался? Хорошо. Держи центральный сектор, ты сейчас наш основной козырь, капрал. Мы толком не развернулись.
— Есть, сэр.
— Патроны береги. Чувствую я — застрянем тут.
— Да, сэр. Сэр…
— Да?
— Какого черта нас тут высадили?
Нулан усмехнулся — мрачно и зло.
— Тактический десант. По этой дороге сюда должна продвинуться бронеколонна АНА, зачистить вот тот кишлак. Только чую я — ни хрена они сюда не продвинутся, не первый раз. Держи ухо востро, морпех.
— Семпер фи, сэр.

От нечего делать — окоп был почти поясным, мощный бруствер с бойницами, можно вести огонь на три стороны — капрал переключил рацию на «общий» канал, пытаясь понять, что происходит вокруг и чего им ждать. Обмен выходил невеселым — день только начался, желто-красное солнце еще висело над самыми горами на востоке — а уже в нескольких точках провинции шли ожесточенные бои с моджахедами…
— Альфа-Майк, это Красный Пес, мы под постоянным обстрелом, до пять-ноль ублюдков вокруг нас. Мы с трудом удерживаем позиции и не можем продвинуться дальше, нуждаемся в поддержке, прием! 
— Гражданин, это Дельта-три! Мы на третьем километре дороги, заняли точку Индия-три, в кишлаке на север от нас духи, как понял, прием! 
— Альфа-Майк-три, Пятнадцатый на позицию Индия-восемь не вышел, повторяю, Пятнадцатый на позицию Индия-восемь не вышел. 
— Дельта-три, это Гражданин, дай точные координаты для обстрела позиций противника. Я постараюсь найти пару птичек и отправить на помощь вам! 
— Понял тебя, Гражданин, передаю связку, Эхо, Чарли, Лима, Эхо, Виски, Сьерра, Чарли, Виски, Виски, раздел, подтвердите, прием! 
— Гражданин, это Гризли-шесть, заняли позицию Кило-восемь, потерь нет. Подвергаемся обстрелу из гранатометов со стороны населенного пункта южнее нас, прошу разрешение на использование термобарических, прием! 
— Гражданин, всем Гризли, использование термобарических разрешаю, повторяю, использованием термобарических разрешаю! 
— Альфа-Майк, Жаворонок-четыре сообщает о логистическом конвое, подвергающемся обстрелу в районе севернее чекпойнт «Омега-три». Чекпойнт выслать помощь не может, они тоже под обстрелом. По Жаворонку бьют из зеленки, кажется, там серьезные проблемы, прием! 
— Жаворонок-четыре, это Альфа-Майк, приказываю оставаться над местом боя и подавить огневые точки противника. 
— Ромео-дельта-два, я Индия-контроль, засек координаты огневой точки противника, до один-ноль муджиков, тяжелый миномет, прошу огонь по координатам… 
Фыркнувший из зеленки и разорвавшийся на склоне снаряд РПГ заставил капрала оторваться от прослушивания рации, — примерно видя, откуда по ним выстрелили, он приложился к пулемету, дал короткую, злую очередь…

Примерно через час в зеленку начали подтягиваться духи, скорее всего, из этого же кишлака, и по ним начали работать всерьез. Генерал Петреус, ведущий какие-то непонятные переговоры со старейшинами, запретил боевой авиации работать по кишлакам, как раз в кишлаках и кяризах накапливались духи, маневрируя под землей и по земле под видом мирняка, а то и солдат АНА, сосредотачивались в ключевых точках, быстро наносили удары и так же быстро отходили. В операции Dragoon Strike впервые во весь рост проявились проблемы с американской тяжелой техникой: штурмовые саперные машины на базе танка «Абрамс» весили семьдесят четыре тонны, и если они выходили из строя в горах — например, гусеницу перебили ракетой РПГ или фугасом — эвакуировать технику было почти невозможно. В итоге ее подрывали — а талибы с чистой совестью записывали на свой счет уничтоженный танк. Проблемы начались и на базовых аэродромах, — не имея систем ПВО, способных уничтожить транспортники, сбрасывающие груз осажденным гарнизонам, талибы начали атаковать аэродромы, с которых взлетают эти самолеты. За два дня — три инцидента с обстрелами, и смертник активировал пояс шахида на чекпойнте аэродрома.
Духи не лезли на штурм, просто обстреливали позиции морпехов, морпехи вяло огрызались в ответ и закапывались, как могли, в землю. К двенадцати часам по местному стало ясно, что афганская национальная армия к кишлаку уже не выйдет, ее остановили в нескольких километрах, у самого входа в зеленую зону, и теперь группа в составе больше трехсот человек беспомощно стояла, не двигаясь с места. Несколько солдат АНА сразу же дезертировали.
Командовавший ими Ингланд вышел на командование сектора, позывной Гражданин, и долго с ними ругался, доказывая, что смысла в их пребывании на этом склоне никакого нет. Командование, видимо, еще тешило себя надеждами на то, что афганцы стронутся с места, и приказывало держать позиции до темноты. Духи особо вперед не совались — но гвоздили ракетами, запускаемыми из кишлака, хорошо, что не из минометов. Капрал Гатуик, будучи фронтальной точкой работы ротного пулемета, смог записать на свой счет только одного муджика, да и то не был уверен. Каждый перерыв в стрельбе он использовал для углубления и расширения окопа.
Наконец примерно в пятнадцать ноль-ноль по местному командование сжалилось над ними — а может, просто поняли, что смысла в дальнейшем сидении морпехов на склоне нет, тем более что уже было двое раненых. Первыми появились «Кабаны» — штурмовики «А10» появились со стороны Кандагара, со снижением прошлись над зеленкой, миг — и зеленка вскипела разрывами. Заход был только один, штурмовики скрылись. Им на смену шел тот самый «адский вагон», который и привозил их сюда, на сей раз его сопровождали не один, а два «Апача».
Пока «Апачи», сменяя друг друга, окатывали зеленку ракетами калибра 2,75 дюйма и обстреливали из пушек, «вагон» завис футах в пяти над склоном, открыл заднюю аппарель, и морпехи побежали к нему. Одним из последних отступал капрал Гатуик, перед тем как отходить, он достал гранату, аккуратно прикопал ее в окопчике, выдернул чеку и побежал к вертолету.
Вот такой творился идиотизм. Над этим идиотизмом можно было бы посмеяться, если бы здесь каждый день не гибли люди.

18 июня 2014 года
Полигон в пустыне Негев, Израиль

В начале июля четырнадцатого года частная компания, аффилированная с известным всему миру производителем систем Elbit Systems, временно (на год) арендовала большой участок пустынной земли в пустыне Негев, после чего получившая двойную плату фирма, занимающаяся строительными подрядами, обнесла весь этот участок земли быстроустанавливаемым заграждением из колючей проволоки. После чего инженеры той же Elbit Systems прошлись по периметру и установили еще одну линию защиты — цепь столбиков, соединенных между собой невидимыми лазерными нитями. Больше никакой системы защиты объекта не было, но это была только видимость, на самом деле в воздухе постоянно дежурил беспилотник типа Hermes-750.
На этом участке земли, площадью больше ста квадратных километров, шла какая-то своя, непонятная постороннему взгляду жизнь. Еще одна фирма за хорошее вознаграждение подрядилась вывезти со свалки в Ашкелоне и привезти сюда больше сотни старых, предназначенных для утилизации автомобилей, все их привезли на трейлерах и свалили рядом с дорогой — а дальше их развозили по ночам ни много ни мало — армейскими вертолетами! Та же фирма, что подрядилась обнести землю забором, выстроила на территории больше тридцати разных строений, построенных совершенно бессистемно и из разных материалов — кирпича, бетонных плит, литого бетона. Эти строения были пустыми, не подключались ни к каким коммуникациям и вообще было непонятно, а зачем они нужны в безлюдной пустыне.
Потом транспортная фирма — а в Израиле военную технику перевозят не военные, а нанятые по контракту гражданские перевозчики — доставила туда же, просто свалила у дороги более двадцати единиц различной боевой техники: танки, начиная от старой «Меркавы» и заканчивая древним «Т-62», который уже никуда не был годен. Были среди техники и гусеничные бронетранспортеры «М113», которые в свое время были в большом количестве поставлены Соединенными Штатами Америки и поддерживать которые в боеготовом состоянии уже не было никакого смысла. Все это тоже было уведено в горы, причем для некоторых перевозок применялись самые грузоподъемные в армии Израиля вертолеты «Ясур-2010», которых было мало и которые берегли. Такие вертолеты могли применяться лишь на самых ответственных участках — и значит, происходило нечто такое, что действительно было важно для государства Израиль.
Начиная с изобретения первых орудий, доставляющих к цели снаряд, метаемый из ствола силой расширяющихся пороховых газов, человечество шло по пути увеличения калибра, мощности, дальности метания этого самого снаряда с целью нанесения максимального ущерба противнику. Калибр пушек старого образца, дульнозарядных, дошел до абсурда в знаменитой Царь-пушке, стоящей в Московском Кремле, после чего появились современные артиллерийские орудия с затвором, стреляющие унитарными снарядами. Первая мировая война дала невиданный толчок развитию артиллерии, у немцев, всегда шедших на самом острие технического прогресса, появилась «Большая Берта», обстреливавшая Париж, и полуметровая мортира Carl Gerat. Во всех странах в межвоенное время на вооружении появилась железнодорожная артиллерия, наиболее распространенным калибром «особой мощности» был калибр двести восемьдесят миллиметров. В авиации использовались бомбы все большей мощности, при бомбежках Лондона люфтваффе впервые применили бомбы, начиненные новым взрывчатым веществом — триалином, названным так потому, что мощность его взрыва была в три раза больше, чем мощность взрыва равного по весу тротила. Британцы, используя свое преимущество в стратегической авиации, создали знаменитую «эскадрилью 601» и к концу войны применяли бомбы Big Boy весом в двенадцать тысяч фунтов. И даже ракетная эра прошла под девизом «быстрее и больше» — на вооружение принимались настоящие монстры, способные забросить спутник на околоземную орбиту или десять термоядерных зарядов мегатонного класса на другой континент.
Отрезвление первыми почувствовали американцы в семидесятых. У них были большие самолеты, большие танки и большие пушки — но это не помогло им победить во Вьетнаме, где враг скрывался в джунглях и не принимал бой. Первые ракеты Maverick класса «воздух — земля» показали себя более пригодными для разрушения вьетконговской инфраструктуры оружием, нежели гроздья бомб, сбрасываемые со стратегических бомбардировщиков на джунгли — за время вьетнамской кампании эти бомбардировщики сбросили на джунгли бомб совокупной мощностью в несколько раз больше, чем мощность зарядов, сброшенных на Хиросиму и Нагасаки, но победить это не помогло.
К тому же новая война была лицемерна. Никто и не подумал привлечь к ответственности маршала авиации сэра Артура Харриса, который специально посылал свои бомбардировщики, чтобы они сжигали города фашистской Германии и убивали их жителей, город за городом. И в то же время, меньше чем через тридцать лет после этого, операция Rolling Thunder, направленная на бомбардировки ВОЕННЫХ объектов в Северном Вьетнаме вызвала в США такую бурю антивоенных протестов, что американцы больше так ни на что толком и не решились. Путь к победе в этой войне был — для этого нужно было собрать все имеющиеся в США тяжелые бомбардировщики, загрузить их бомбами под завязку и отправить их на Ханой с заданием стереть весь город с лица земли. В конце концов, Северный Вьетнам открыто воевал против Южного, который поддерживали США, соответственно он сам и все его жители были законными целями, не правда ли? Они же выбрали правительство, которое вело войну, и поддерживали эту войну, как могли, воевали в ней сами — надо же нести ответственность за те решения, которые ты принимаешь. Еще тридцать лет назад никто не наказал маршала Харриса за уничтожение Дрездена, а полковника Пола Тиббетса — за уничтожение Хиросимы. Но новая война… это была новая война. Только и всего.
И начиная с Вьетнама, тенденция увеличения поражающей силы оружия — возможно, впервые в истории человечества — пошла вспять. На свет появлялось оружие, которое было все меньшей и меньшей мощности, но отличалось исключительной точностью и за счет этого решало те же самые задачи. ВВС США выяснили, что бомба весом в двести пятьдесят фунтов, оснащенная системой лазерного наведения на цель и корректировки траектории, решает ту же самую задачу, которую раньше решала бомба в тысячу фунтов весом — и даже с большей эффективностью. Ракета Hellfire, пущенная со штурмовика или беспилотника и попадающая точно в то место, которое нужно, куда эффективнее, чем бомба, и дает меньший «побочный ущерб». Правда, новое оружие было намного, на порядок дороже, но в мире наступало время действительно дорогих вещей.
Потом появились БПЛА — беспилотные летательные аппараты. Если брать израильские машины, то первые из них были похожи на творения пацанов в кружке авиамоделизма: все, что они могли делать, это передавать картинку на экран оператора, но зато в режиме реального времени! В этом израильтяне сразу превзошли и СССР с его огромным «Ту-123», и США с его Firebee, который запускался с борта военно-транспортного самолета С130 и переделанной под беспилотный вариант Cessna, которые использовались для отслеживания перемещений по «тропе Хо Ши Мина».
Но вот ударным БПЛА сделали все же американцы, тут они обошли всех, хотя и переняли концепцию израильтян, — их MQ-1 Predator в отличие от Firebee был оснащен не реактивным, а обычным поршневым авиадвигателем и был приспособлен не лететь с большой скоростью под огнем, а длительное время висеть над местностью, передавая информацию. Потом кому-то пришло в голову, что если беспилотник засек цель, какой смысл вызывать боевые самолеты, если можно разместить оружие на самом беспилотнике и уничтожить цель немедленно. Так появился ударный Predator с одной ракетой Hellfire под брюхом. Результаты его применения были столь высоки, что новый MQ-9 Reaper мог нести уже четырнадцать таких ракет и больше нацеливался на уничтожение целей, нежели на наблюдение за ними.
Удивительно, но Израиль, создавший полную гамму беспилотных летательных аппаратов, так и не создал ни одной ударной машины, все они были чисто разведывательными. В израильской армии БПЛА применялась так широко, как ни в какой другой армии мира, более того — впервые в мире было установлено дежурство полицейских БПЛА над территорией Израиля для контроля скорости и розыска угнанного транспорта — а вот ударных машин не было.
И разрабатывать их было уже поздно.
Американцы же тем временем шли вперед, не останавливаясь. Достигнув некоего предела с MQ-9 Reaper, они начали разрабатывать еще более экономичные машины, способные действовать в интересах ротного и даже взводного звена и при этом нести боезапас. Опыт использования БПЛА в Афганистане, а также достигнутый результат по продолжительности нахождения в воздухе без дозаправки — у Mariner он был равен сорока девяти часам — привел к появлению концепции длительного дежурства БПЛА над заданным районом с многократным нанесением ударов по выявленным целям. Афганистан же дал новый тип целей — одиночный вооруженный человек или группа людей, использование для поражения этой категории целей пятидесятикилограммового Hellfire с термобарическим боеприпасом не имело смысла. Для реализации новой концепции применения потребовались новые боеприпасы мощностью чуть ли не на порядок меньшей, но схожие по точности или даже выше. И американцы разработали такие боеприпасы, став единственной в мире страной, армия которой способна поражать цели с такой точностью, с минимальным побочным ущербом и минимальным расходованием средств.
Таких боеприпасов, которые сейчас закупил Израиль — пока пробные партии, — было два.
Первый — универсальный суббоеприпас, пригодный для использования в кассетном оружии, был разработан компанией Textron Defense System, а назывался он — CSS, common smart submunition. Его вес составлял четыре килограмма, размером он был примерно с банку кофе, чуть побольше. Лазерная и оптическая система прицеливания на нем была способна самостоятельно обнаруживать и опознавать цели, с высоты сто метров система способна «окинуть взглядом» примерно гектар земной поверхности. Если целей не обнаружено — она может либо самоликвидироваться подрывом, либо просто упасть на землю, не взорвавшись.
Второй — управляемая ракета класса «воздух — земля» Viper Strike, длиной метр двадцать сантиметров, диаметром четырнадцать сантиметров, весом восемнадцать килограммов. Наведение на цель осуществляется лазерным лучом армейского стандарта, может пролететь до десяти километров и доставить к цели боеголовку весом всего один килограмм. Но и этого достаточно, если учесть, что трехсот граммов взрывчатки в тротиловом эквиваленте хватает, чтобы уничтожить автомобиль и всех, кто находится в нем.
Третье… третьим был аппарат, который должен был применять все это. Выхода не было — пришлось несмотря на зубовный скрежет собственной промышленности, применив все связи и лоббистские возможности, закупать UAV Mariner фирмы General Atomics. Он отличался тем, что весь аппарат в сложенном виде умещался в стандартный сорокафутовый морской контейнер и мог в таком виде перевозиться куда угодно, не привлекая лишнего внимания. Еще в двух таких же контейнерах, которые могли быть поставлены на тягачи, располагался штаб управления применением БПЛА в полном комплекте.
Сейчас этот штаб, развернув несколько спутниковых антенн, находился в безлюдном месте на плоскогорье рядом с несколькими палатками, рядом были развернуты две спутниковые антенны. Испытываемые аппараты должны были взлетать с двух разных мест, при этом для одного из них взлетной полосой должна была послужить стандартная алюминиевая конструкция, разработанная НАТО для восстановления аэродромных полос после советских бомбежек и прокладки новых. Для второго — полосой был отрезок стандартной автодороги, на которой не было никакой разметки и которая контролировалась группой на внедорожнике, имеющей связь с группой управления.
Группа управления состояла из нескольких опытных операторов систем, до этого прошедших переподготовку на MQ-9 Reaper в одном из самых крупных центров применения такого рода машин — Camp Balad, Ирак, база ВВС США. Все они — для чистоты эксперимента — прожили целую неделю в пустыне Негев, и только тот, кто там побывал, сможет понять, что им пришлось там перенести. Вчера ночью по холодку в пустыню вертолетом доставили нескольких наблюдателей, в числе которых были люди от МОССАД, спецназа, Миша и полковник Эгец. Все они сейчас столпились под большой палаткой у монитора — в контейнерах место было только для операторов и там поддерживалась температура плюс двадцать пять — для оптимальной работы как людей, так и машин. У всех тех, кто собрался в палатке, где было плюс сорок семь — это вызывало острое чувство зависти.
К тому же изображение с экрана, пусть и большого, оставляло желать лучшего.
— Контроль — Птицам один и два, начинаем.
В сорока километрах от этого места на дороге, второстепенной, но все же перекрытой от греха военной полицией, группа людей в светло-серых комбинезонах ВВС начала вскрывать поставленный на дорогу краном морской сорокафутовый контейнер. Как и положено — начали со вскрытия пломбы, а в распоряжении группы не было ничего, кроме стандартного набора инструментов и внедорожника Mitsubishi Pajero. Имитировалась работа группы в полном отрыве от баз.
В это же самое время подобную работу начала вторая группа, находящаяся в двадцати километрах от первой и в пятнадцати — от центра управления. У них задача была та же самая — за исключением того, что ВПП для их беспилотника была выложена из блестящих металлических сегментов на горном склоне, а в качестве тягача у них была старая Toyota Land Cruiser.
В каждом контейнере в транспортном положении аппарат был принайтовлен тросами к специальным крючкам на стенках, а кроме того — аппараты были обложены специальными демпферами на основе поролона. Поскольку шел отсчет времени — тросы перекусили специальными кусачками-пистолетами, которыми пользуются спасатели на дорогах, все демпферы вытащили и отбросили подальше.
Беспилотный самолет был сложен совершенно немыслимым образом — шасси, крылья — все это было сложено в несколько раз, так, чтобы самолет умещался в стандартном морском контейнере. Самолет выкатили на дорожку, после чего начали приводить его в боевое положение, разворачивая длинное прямое крыло в полетное положение. Больше всего это походило на превращение невзрачной гусеницы в красивую, яркую бабочку.
Превращение происходило быстро, причем в нескольких случаях операторам просто достаточно было нажать на кнопку. При производстве «Маринера» применялись самые совершенные технологии, в том числе материалы, запоминающие свою форму. Несмотря на все ухищрения конструкторов им пришлось сделать крыло «Маринера» короче и шире, чем у его сухопутного собрата.
В кармане у старшего группы безжалостно отсчитывал секунду за секундой секундомер.
Приведя аппараты в боевое положение, группа подготовки начала подвешивать на них боеприпасы.
В этот же момент произошли еще два события. На одной из расположенных вблизи баз ВВС техники закончили готовить несколько уродливых беспилотных аппаратов с толкающим винтом и огромным наростом в носу аппарата. Это были IAI Harop, одноразовые летающие дроны, предназначенные для уничтожения систем ПВО; при обнаружении систем ПВО они не запускали по ней ракету, а сами падали на нее сверху и подрывались. На дороге, южнее Димоны, съехал с дороги и остановился большегрузный трейлер.
Всей этой силе, которая была схожа меж собой лишь тем, что она выглядела не тем, чем являлась, противостоял целый комплекс мишеней, как имитационных, так и реальных. Имитационные мишени представляли собой закупленные в большом количестве в России надувные макеты, имитирующие системы ПВО — русские поставляли свои системы ПВО по всему Востоку, были они и в Иране, и если на чем-то тренироваться израильским летчикам и ракетчикам — так только на них. Корпорация Elbit модернизировала их, и теперь они могли не только выдавать точно такие же волны, какие выдает работающая РЛС, но и включать-выключать их по команде оператора, имитируя противодействие опытного расчета обнаружению и уничтожению системы. Схему противодействия, какую следует использовать в таких ситуациях, составил Миша из Генштаба и еще один офицер, тоже пэвэошник — ракетчик. Один из объектов, расположенных в пустыне, окружили сплошным кольцом реально действующих установок ЗСУ-23-4, захваченных в свое время в Ливане. Эти установки должны были стрелять реальными снарядами и попытаться уничтожить атакующие их дроны. В свою очередь дроны применяли только учебное оружие, имитируя поражение огневых средств ПВО, но не уничтожая их. Задача этого эксперимента состояла в том, чтобы понять — каков будет реальный процент потерь, неважно БПЛА или пилотируемых аппаратов, при атаке объекта, плотно прикрытого скорострельной артиллерией ПВО. Это можно было узнать только одним способом — потеряв один или несколько аппаратов, и израильтяне готовы были пойти на это, чтобы точно сделать расчет сил и средств, необходимых для уничтожения одного объекта.
Приведя оба «Маринера» в боевое положение и подвесив контейнеры с вооружением, обе группы сообщили на КП нападения, расположенный в десяти километрах от штаба, который будет руководить защитой. Для чистоты эксперимента оба штаба готовились отдельно, связи между ними не было никакой, штаб нападения не имел возможности ознакомиться с объектом на местности и был вынужден работать только по спутниковым снимкам и трехмерной модели, а штаб защиты не знал, когда именно их будут атаковать и каким вооружением.
Получив доклад, штаб нападения дал «добро» на начало игры.

На склоне горы установили камеры, которые должны были давать изображение на мониторы штаба нападения — и полковник Иеремия Эгец, которого привезли ночью вертолетом, сжал кулаки, когда увидел, как какой-то нескладный, на длинных стойках шасси беспилотник, разгоняясь, запрыгал по положенным неровно и с креном плитам быстровозводимой аэродромной полосы. Он никогда до этого не имел дела с ударными беспилотниками, и ему в голову бы не пришло попытаться взлететь на своем «Страйк Игле» с подобного покрытия. Он был хорошо знаком с последними новинками в области авиации и знал, что в Баграме эти аппараты взлетают с полосы такой же длины, какая требуется тяжелому транспортному самолету, причем с сопровождением по полосе машиной. То, что происходило на его глазах сейчас, было безумием.
Но все равно — он видел, какая работа была проделана, и желал парням, истекающим по́том в пустыне в паре десятков километров от него, удачи.
Самолет, подпрыгивая и опасно кренясь, разгонялся все быстрее.
— Давай…
И — как накаркал. Тот БПЛА, который разгонялся по второй полосе, проложенной на склоне горы, не выдержал — подскочив на стыке, уже почти на скорости отрыва не выдержал — стойка подломилась, и машина моментально кувыркнулась вправо и вперед, корежа саму себя и поднимая тучи пыли…
Операторы шумно выдохнули все как один.
— Иезекиль-один потерпел аварию, повторяю — Иезекиль-один потерпел аварию.
На экране было видно, как к машине в еще не осевшее облако пыли побежали люди.
— Нет! Нельзя этого делать! — крикнул полковник, забыв, что он здесь не более чем наблюдатель. — Не подходить, опасно!
Оператор связи, хоть и не подчиняющийся полковнику, решил, что малознакомый ему офицер со знаками различия полковника ВВС не может говорить не дело, потому он подвинул к себе микрофон, переключил его на внешний канал.
— Группа Иезекиль-один, это Варрава! Приказываю не подходить к месту крушения, повторяю — не подходить к месту крушения!
— До прибытия техников, — подсказал полковник.
— Не подходить к месту крушения, ждать прибытия технической группы, подтвердить, прием!
Подтвердили, хоть и не сразу.
— Иезекиль-два в воздухе! — ликующе крикнул один из техников.
— Подтверждаю, есть картинка от Иезекиля-два, — подтвердил и оператор, включивший изображение и видя перед собой стремительно уходящую вниз землю.
— Иезекиль-два взлетел, Иезекиль-два успешно взлетел. Он взлетел, начинаем тестирование систем.
Как бы то ни было — один из двух аппаратов группа нападения потеряла изначально, и это уже осложняло операцию в разы. Каждый из них нес больше сотни различных поражающих элементов, как противопехотных, так и противотанковых. Крушение Иезекиля-один означало, что уничтожить группу охраны объекта полностью вряд ли удастся.
— Полевые полосы никуда не годятся, — сказал кто-то.
— Гермес же взлетает…
— Это не Гермес.

Один из офицеров-посредников, набившихся в штаб защиты, — тоже совершивший алию из России, поймав взгляд Миши, кивнул ему. Миша, выждав немного, встал, потянулся, направился к туалету…
— Минус один большой, — шепотом сказал ему посредник.
В отличие от России — здесь русские русским всегда помогали, когда можно и даже когда нельзя…
Из туалета Миша вышел в настроении гораздо более приподнятом по сравнению с тем, в каком он в туалет заходил. Минус один большой — значит, один из больших вооруженных беспилотников потерпел аварию или просто не смог взлететь. Это значит, что ударные возможности группы нападения существенно снизились с самого начала.
Вернувшись, Миша сел на свое место.
— Лазарь — всем группам Лазаря. Огонь по усмотрению, схема прикрытия — три.

— Вот они…
Аппарат летел в режиме картографирования местности, постоянно обмениваясь данными с командным пунктом. Нанесение данных на карту производилось автоматически — как только аппарат видел цель, на электронной карте появлялся условный значок.
Внизу, подняв к небу огромные, чуть ли не метровой ширины трубы, стояла пусковая установка русских ракет. От обнаружения ее прикрывала маскировочная сеть — но распознать ее все равно можно было.
— Атакуем?
— Стоп. Это сделают Гуроны.

— Миша, есть. Северо-восточный сектор. Это он.
— Азимут, угол места цели…
— Азимут…
Оператор оборвал доклад на полуслове.
— Огневая-три не отвечает!
— Врубайте ложные цели. Все, какие есть! Они начали.

— Данные получены, обработаны. Позиции целей определены.
— Свяжитесь с пусковой.
Оператор, отвечающий за связь, забарабанил пальцами по клавиатуре терминала засекреченной связи. Ради секретности и скорости связи, они решили отказаться от передачи голосового потока.
— Моисей дал ответ, у них все готово.
— Моисею — «добро» на применение силы.
— Есть.

Водитель автомашины, остановившейся на обочине дороги, еле успел отдернуть тент и отбежать в сторону. Ему говорили, что опасности для него нет, но он предпочитал перестраховаться.
Система двусторонней связи передала координаты целей, полученные со спутника в формате GPS на необслуживаемый терминал в кузове грузовика, а тот в свою очередь ввел их в головные части ракет NIMROD, до поры до времени пребывавших в транспортных контейнерах, ничем не отличающихся от обычных сорокафутовых морских контейнеров. Пока шла загрузка данных, пироболты сорвали крышу контейнеров, открывая путь ракетам.
Когда задание было загружено, оператор, находящийся в тридцати километрах от остановившейся на обочине машины, нажал на кнопку — и контейнер окутался дымом. Ракеты вертикального старта NIMROD с дальностью полета до пятидесяти километров и точностью попадания до одного метра, выбрасывались из контейнера вертикально вверх вышибными зарядами, потом включался маршевый двигатель — и ракета шла к цели…

— Огневая-три не отвечает. Огневая-четыре не отвечает. Огневая-пять не отвечает. Огневые не отвечают, внешний периметр уничтожен.

То, что не успели сделать NIMROD, — а после их удара уцелела только одна ракетная установка, — доделал Harop, самоубийственно врезавшись в резиновый ракетный контейнер, повредив его и повалив на землю. Группа нападения выиграла этот раунд вчистую — ракеты NIMROD перехватить было нечем, а наводились они не по излучению РЛС, а по данным со спутников. Так что схема радиоэлектронного противодействия, продуманная Мишей, была обойдена не в противоборстве, а хитростью. Аппараты постановки помех по-прежнему поднимали радиоэлектронную бурю помех, но прикрывать им было уже некого.

UAV Mariner, находящийся вне зоны поражения скорострельных установок «Зевс» и не рискуя уничтожением ракетными системами ПВО, нанес удар боеприпасами CSS, уничтожив стационарные установки (при этом серьезно пострадал один из операторов — не вовремя высунулся из люка), после чего принялся разбрасывать эти боеприпасы, как конфетти, обрисовывая широкий круг над целью. Одним из боеприпасов была уничтожена пусковая установка — она активировалась только после того, как пройдет время выдвижения и развертывания, вычисленное американскими военными аналитиками для каждого из иранских мобильных ракетных комплексов на основании данных спутниковой разведки. Никто же не знал про саргорда Бешехти и его гонки на многоосных транспортерах ракетных комплексов, которые он устроил в горах. В данном случае израильтяне успели уничтожить установку до расчетного времени ее активации, и победа им была засчитана.

План нападения знаменовал собой отход от всех правил борьбы с ПВО, не менее дерзкий, чем вертолетный рейд особой группы «Нормандия» в девяносто первом в иракский тыл для уничтожения двух комплексов управления системой ПВО Ирака. Американцы впервые применили для уничтожения систем ПВО вертолеты — израильтяне впервые применили для этих же целей замаскированный стартовый комплекс управляемых ракет NIMROD. Этот комплекс разрабатывался как универсальный, класса как «земля — земля», так и «воздух — земля» и применялся с самолетов, вертолетов, перспективного тяжелого БПЛА, который не успели разработать и вот с таких вот замаскированных контейнеров, ракеты наводились по лазерному лучу или данных GPS. В отличие от устаревших ракетных систем залпового огня типа MRLS или русской «Смерч» эта система обладала одним, но стратегическим преимуществом — ее можно было погрузить на самый обычный контейнеровоз и ввезти в любую страну. Она не выглядела как оружие — и потому была не в разы — в десятки раз опаснее старых систем. С ее появлением границы между войной и миром, между военной и гражданской техникой стирались окончательно.
В конечном итоге именно на этих учениях была доказана принципиальная возможность уничтожения системы ПВО объекта внезапным высокоточным ударом только наземных средств, без привлечения воздушных. Harop, страховавшие «Нимроды» оказались просто не нужны, потребность в них легко заменялась на еще один контейнер с ракетами. Или два.

Таким образом, по итогам этих учений рисунок атаки Израиля на северный «куст» атомных комплексов Ирана принципиально изменился. Группировка ВВС должна была вступать в действие не первой, а второй волной, неся исключительно ударное вооружение, в том числе проникающие боеприпасы. Сознательно рискуя, планировщики операции не включили в состав вооружения ударной группировки ни одной ракеты с ПРР, в критической ситуации, если ПВО не удастся до конца подавить, задача уничтожения ПВО будет решаться обычными высокоточными боеприпасами класса «воздух — земля». Это позволило высвободить значительный резерв боевой нагрузки и загрузить дополнительные ударные средства в виде высокоточных бомб.
Оставался еще один, принципиально важный для успеха операции южный куст ракетных и ядерных производств. Его основным прикрытием был Бушерский узел ПВО.

Ближняя ретроспектива
15 мая 2014 года
Ирак, Самарра
Отель…

Поднималась буря.
Сотни миллиардов песчинок лежали в упорядоченном безмолвии, создавая величие пустыни и храня тайны древних веков — ведь один Аллах знает, что скрыто под безмолвной толщей песка, какие забытые города и давно не видевшие воды русла рек. Они лежали, создавая безмолвную упорядоченную красоту, понятную и приятную лишь сердцу жителя пустынь. Но родился ветер — он родился где-то над морем, там, где сейчас, увы, маленькие фелуки рыболовов ничто по сравнению с уродливыми стальными тушами авианосцев. И этот ветер, родившись над морем, вдалеке, пришел на древнюю землю Междуречья, пришел, чтобы разбойничать, — и миллиарды песчинок, повинуясь его властному зову, двинулись войной на город.
Город ждал войны. Город готовился к войне. Для горожан, которые стали горожанами, но остались обитателями пустынь, ветер был словно кара — неминуемой, но такой, после которой наступает облегчение. Лавочники поспешно закрывали лавки, чтобы потом не пришлось лопатами выгребать песок и перемывать, перетряхивать чистить товар, хозяйки закрывали ставни, богомольные молились Аллаху. Самарра была зеленым краем, она стояла у самой реки — и кара песка сюда приходила нечасто. Но если приходила…
Возможно, это разгневанные демоны пустыни напоминали о себе жалким людишкам, продавшим свою страну.
На крыше отеля, который в январе десятого года покинули «Черные львы», наблюдая за громоздящейся вдали черной тучей, запахнувшись в галабию и защитив свои глаза от мелкой пыли, что поземкой нес усиливающийся ветер, стоял человек. Этот человек был неизвестен многим и слишком хорошо известен немногим, сейчас он был почти что никем — и в то же время он был всем. По сути, он и создал исламское террористическое подполье в том виде, в каком оно существовало на сегодняшний день.
Несмотря на видимое единство на самом деле исламский мир гораздо более сложен, чем принято считать, и Аль-Каида аль-Сульбах, боевая организация «всемирного джихада Салафи» — всего лишь маленькое, но самое «пропиаренное» ответвление глобального исламского террористического подполья…
С самого своего зарождения исламский мир подвергался постоянному, жесткому прессингу, как со стороны иноземных захватчиков, так и со стороны собственных правителей. Религия ислам — единственная религия мирового значения, которая отрицает государство как таковое. Значение имеет только умма — сообщество верующих, и шариат — свод законов, даже не законов, а норм и правил существования, основанных на нормах Корана и записанных высказываниях пророка, который толкуют для правоверных кади — судьи. Некоторые правители Средневековья, пришедшие к власти исключительно благодаря пассионарной энергии мусульман, из готовности воевать и умирать за веру, после прихода к власти сочли, что умма свою задачу выполнила, и начинали гонения на авторитетных мусульман, пытаясь выстроить государство, где они не были бы зависимы от мнения моуллави и кади и сами были бы посредниками между народом и Всевышним. Отсюда в шариате появилось понятие «тагут» — нечестивый правитель, правящий не по нормам шариата, изобретающий свои собственные законы и заставляющий людей жить по ним. Шариат предписывает всем мусульманам сражаться с тагутом явно или тайно.
Идущее сквозь века сражение между государственной властью и властью религиозной весьма негативно сказалось на государствах региона. Ни одно из них так и не смогло стать сильным, способным противостоять государствам Европы, где Римско-католическая церковь работала на государство, а не против государства. Сильные национальные государства Европы с мощной промышленностью, с солидной налоговой базой, с регулярной и хорошо вооруженной армией покорили и колонизировали Восток, физически уничтожив наиболее пассионарных приверженцев ислама. Ярчайшим примером разгрома многочисленных, но неорганизованных «народных войск», собранных точно так, как это предписывает великий Коран, послужила история Махди суданского. Несмотря на то что ему удалось одержать ряд побед над британцами, в том числе захватить осажденный Хартум, британцы, численностью уступавшие войску Махди на два порядка, применили новейшее, только что изобретенное оружие — пулемет «максим», физически уничтожив большую часть «воинов джихада». Примерно к середине двадцатых годов стало казаться, что ислам как политическое течение, как основа для формирования государства умер.
Первой ласточкой «нового ислама» стало движение Аль-Ихван аль-Муслимун, Братья-Мусульмане, организованное в 1928 году в Египте учителем по фамилии аль-Банна. Философия этого движения была выражена в ряде простых, доступных пониманию каждого нищего феллаха лозунгов: Аллах акбар. Аллах — наша цель. Коран — наша конституция. Пророк Мохаммед — наш образец для подражания. Джихад — наш путь. Смерть во имя Аллаха — наше самое возвышенное стремление. Самым важным из всего этого было «Коран — наша конституция» — то есть Коран и шариат всеобъемлющи, и мусульманин может и должен жить исключительно по нормам и правилам шариата, не прибегая ни к каким другим источникам права.
На тот момент движение было всего лишь клубом единомышленников. Но ядовитое семя было брошено в землю.
В двадцатых — пятидесятых годах происходило следующее: постепенно, исподволь нарастало как стремление к освобождению в арабском мире, в колониях, так и все большая и большая усталость от несения колониального бремени в европейских странах. Две чудовищные войны — причем первая едва ли не страшнее, чем вторая, — нанесли Старому Свету такой удар, от которого он уже так никогда не оправится. Те, кто «нес свет разума» угрюмым племенам, полегли при Сомме и Вердене, были отравлены газами, прошиты навылет пулеметными очередями, иссечены шрапнелью. Британская колониальная империя начала разрушаться уже после Первой мировой войны, Вторая лишь ее добила. Просто не стало людей — цвет офицерства и дворянства, люди, которые просто не могли представить себе, как можно отдать то, что приобретено потом и кровью отцов и дедов, полегли в жестокой и бессмысленной бойне. Вторая мировая просто довершила процесс — после нее не стало не только людей, не стало и государственной воли удерживать колонии. Основные доминионы были разрушены настолько, что денег не хватало даже на их восстановление, а не на развитие колоний. На тот момент отпустить колонии на свободу казалось наилучшим разумным выходом, тем более что на этом настаивал единственный победитель Второй мировой — Соединенные Штаты Америки, единственная на тот момент страна, овладевшая методом экономической оккупации стран, «оккупацией без оккупации». Колониальная система была тормозом на пути развития Нового Света — и его просто убрали.
Одновременно на Востоке начался процесс формирования новых государств, пока еще робкий. Первоначально формировались «страны под опекой», вассальные страны, потом страна передавалась местным властям. По воле Аллаха или просто потому, что улыбнулась удача, некоторые страны Востока оказались богаты нефтью, а это толкало их в объятия США, ибо в связке «продавец — покупатель» прав всегда покупатель. Вероятно, взрыв исламского экстремизма произошел бы и раньше, если бы не одно обстоятельство.
Союз Советских Социалистических Республик.
Страна, принявшая на себя основной удар фашистской машины, выстоявшая и дошедшая до Берлина, столицы страны-противника, заслужила уважение не только на Западе — на Востоке тоже уважают силу, агрессивную, ничем не прикрытую, добивающуюся своего силу. Но помимо силы нужно было кое-что еще — и у Советского Союза было это «кое-что еще», было в отличие от России. Идеология. Привлекательная, понятная многим идеология социализма, причем для местных крестьян она была едва ли не привлекательнее, чем для советских людей, ибо советские уже забыли, что такое гнет, что такое феодалы, а вот на Востоке это было до сих пор. Более того — во многом эта идеология перекликалась с исламом, ведь сказано про Махди, пришествие которого будет означать победу ислама во всем мире:
«Я дам вам дар: Махди, который родится во время, когда между людьми будут ссоры. Жители неба и земли будут им благословлены. Он разделит богатства с беспристрастностью». Один человек спросил, что значит «разделить богатства с беспристрастностью». Пророк ответил: «Всем поровну». 
Пророк сказал: «Махди, разделяя богатства между людьми, будет действовать справедливо, так что никто не окажется более в нужде» .
В отличие от Советского Союза, Соединенные Штаты Америки не могли предложить на Востоке столь же понятную и социально приемлемую идеологию, все, что они могли предложить, — это доллар, вездесущий американский доллар, но доллары эти они могли предложить только тем, кто мог дать им нефть и другие богатства Востока. И значит — большая часть населения Востока оставалась ни с чем.
Тогда-то и родилось новое противостояние, и родился новый союз — союз Соединенных Штатов Америки с восточными помещиками и клерикалами против Советского Союза и стран, где установлена народная форма правления, где сброшено ярмо. На стороне Америки оказались те, кто владел землей и ее богатствами, прежде всего военные, поскольку на востоке власть всегда означает силу, на стороне СССР — нищие угнетенные массы, как бы смешно это ни звучало для кого-то. Советский Союз раздавал автоматы Калашникова, гранатометы «РПГ-7» — простое, надежное и мощное оружие, с помощью которого даже нищий и полуграмотный феллах мог противостоять частям регулярной армии — а феллахи, молодые офицеры, жаждущие власти, и даже исламисты свергали один режим за другим.
Тогда Соединенные Штаты Америки принялись усиливать ислам. Точнее — его самые агрессивные течения — как бастион против коммунистической заразы.
Не стоит стыдливо опускать глаза или, наоборот, с жаром доказывать, что это не так. Зверя, который набросился на своих хозяев, создавали те, кто потом от него же и пострадал — американцы и шейхи Востока. Им нужна была жестокая и фанатичная идеология, идеология меча и крови. Нужно было что-то типа исламского фашизма, учение, основанное на национальной и религиозной ненависти. В отличие от коммунистического учения, основанного на примитивном понимании справедливости, ваххабизм, агрессивный шиизм, агрессивный суннизм основаны на: религиозной ненависти (коммунисты неверные, они не молятся Аллаху и отрицают религию), национальной ненависти (русские пришли на вашу землю) и примате арабской нации над всеми остальными, ее богоизбранности (русские не арабы, как они смеют учить арабов, как им жить). При этом основной удар как раз наносился по русским, поскольку они работали с массами. Американцы тоже были неверными, но они работали на уровне высших сфер, руководства армий и государств, а на этом уровне на намаз вставали только тогда, когда на них была направлена видеокамера. Такая же идеология нужна была и правящим кругам Востока, ибо она ставила нацию и ислам выше справедливости. Потому-то с семидесятых годов США стали одним из главных спонсоров, косвенных, правда, набирающего силу исламского экстремизма.
Именно США сделали все возможное и невозможное для организации в Саудовской Аравии рассадника одной из самых агрессивных форм ислама — ваххабизма. Несколько раз — последний в девяносто первом, до этого был восемьдесят второй — американцы прямо спасали это государство от уничтожения. Другой же рукой — американцы поддерживали исламистов, воюющих против Израиля. Доходило до того, что воюющие в Ливане и на палестинских территориях исламские экстремисты считали своим главным врагом не Израиль или США — а просоветски настроенные группировки типа арафатовского ФАТХа. Американцам удалось создать противовес советскому влиянию на Востоке, создать конкурирующий проект, не ведая, что потом это все ударит по ним же, и что они — такие же неверные, как и русские, чье имущество и жизнь разрешены всякому правоверному.
Многое изменил Афганистан. Правдой и неправдой США удалось-таки столкнуть СССР в прямом бою с исламским миром, поднять на бой пассионариев Востока. Но самое главное было не в СССР, это американцы думали, что дело в СССР. Дело было в том, что впервые за всю новейшую историю исламский мир выступил единым фронтом против общего врага, и сделано это было на государственном уровне. Именно тогда прошел обкатку механизм «Джихада 21» — от схем тайного финансирования, вербовки добровольцев, поставок оружия — до лагерей подготовки в Пакистане и поддержки правительств разных стран. Именно тогда в арабском мире появились те, кого позже начнут называть афганцами. Прошедшие подготовку в лагерях в Пакистане, вооруженные, спаянные между собой, даже говорящие не на родном языке, а на пушту, — они возвращались в свои страны и становились героями, воинами джихада, даже если не воевали против советской армии ни дня. Именно они взорвали Алжир в начале девяностых, именно они сыграли немалую роль в мусульманских анклавах бывшей Югославии, в Сомали, в Чечне, в Таджикистане, именно они, в конце концов, стали костяком Аль-Каиды. Но Аль-Каиду создали не они.
Аль-Каиду создали люди из тайных суфийских орденов, входящие в правящие круги стран Востока. Именно поэтому лидером и основателем Аль-Каиды стал не какой-нибудь мулла или особо отличившийся в Афганистане воин, а Осама Бен Ладен, сын саудовского мультимиллионера, хорошо образованный и знающий тайные рычаги власти на Востоке. Тот, кто стоял сейчас на крыше отеля в Самарре, вглядываясь в приближающуюся стену пыльной бури, сам лично виделся с Осамой больше сотни раз, последний раз — незадолго до его смерти, в десятом. Мечта Осамы не сбылась — он не увидел краха большого Сатаны и умер не как моджахеддин, а просто как больной человек, чье здоровье было подорвано еще тогда, во время зимней эвакуации через снежный перевал в Афганистане, в январе 2002 года. Он просто умер, и его люди похоронили его в пещере, и завалили ее взрывом — а потом саудовский Аль-Мукхабаррат аль-Амма ликвидировал их всех до единого, не оставив в живых никого, принеся их Аллаху, — ведь они знали, где покоится тело Пророка нового времени, и могли показать это место американцам. Осама превратился в миф, в символ, как когда-то в миф превратился еще один великий человек, нетленно похороненный на главной площади огромной страны. Осама больше не имел смысла, имел смысл лишь миф о нем, о том, что он проповедовал и что завещал, — и если потомкам другого пророка удалось завоевать полмира со своим отвратительным учением — то они, маш’алла завоюют весь мир.
Что же касается американцев, то он имел с ними дело. Давно, еще в те времена, когда он был начальником разведки своей страны и вместе с иерархами ЦРУ выстраивал схему помощи афганским моджахедам, налаживал поставки добровольцев, оружия, денег. Он имел дело с самыми верхами, даже встречался с Бушем и Рейганом. Именно тогда он, принц королевской крови и шейх одного из тайных орденов Востока, понял, что победить Америку возможно, что их суть, их предназначение — господствовать над ее народом и над другими, но не принимать от них помощь и слышать насмешки в спину. Американцы были слабыми — и тогда он увидел эту слабость, мелочность, как они долго обсуждали и боялись предпринять шаги, которые у него в стране предпринимались без колебаний, как они, властители сверхдержавы, радовались грошовым подачкам — десять, двадцать, пятьдесят тысяч долларов, тем суммам, которые у него в стране лежат у каждого члена королевской семьи на мелкие расходы. Как они позорно и жалко сбежали из Сомали, только что поразив и уязвив Ирак, — пары десятков погибших солдат, снятых на видео, хватило, чтобы величайшая армия мира позорно бежала из маленькой, слабой, развалившейся страны. Будь его воля — он подогнал бы корабли на следующий день после провала операции по захвату Айдида и сровнял бы город с землей, уничтожив всех этих поганых негров — националистов. Совсем недавно они продемонстрировали миру, как надо решать проблему пиратства — после захвата судна с нефтью, идущего под саудовским флагом, в пиратский поселок, откуда произошли родом мужчины, это сделавшие, вошли отряды исламских экстремистов, так называемого Союза Исламских Судов — и принесли Аллаху всех женщин и детей, и стариков, и вообще всех, кого нашли в этом поселке. Это был урок, и хороший урок, — больше никто и никогда не пытался покуситься на саудовский корабль, отчетливо понимая, что за этим последует. Нищие духом, глупые во главе огромной страны — годится ли это?
Один из верных нукеров — а их было шестнадцать, и шесть из них находились вместе с охраняемым лицом на крыше, затянутые в американскую форму приват-контракторов, со снайперской винтовкой и пулеметом, — осторожно подошел к шейху.
— Буря сейчас будет здесь, шейх, — сказал он, — осмелюсь предложить вам спуститься вниз. Тем более что гости уже прибыли.
— Аґузу би-кялимати-Лляхи-т-таммати мин гадаби-хи ва ґикаби-хи, ва шарри ґибади-хи, ва мин хамазати-ш-шайатыни ва ан йахдуру-ни, — ответил шейх красивым гортанным, совсем не старческим голосом.
— Аллах акбар! — нукер вернулся на свое место, не смея больше беспокоить шейха.
Какое-то время шейх еще постоял, вглядываясь в надвигающуюся бурю, потом, когда стоять стало уже совсем невыносимо, когда рассвирепевшие шайтаны стали бросать песок в лица правоверных целыми горстями, только тогда он покинул крышу отеля, сходя вниз, туда, где у него была назначена встреча.
Человек, который приехал на встречу с шейхом, был только что назначенным бригадиром иракской армии и командиром одной из бригад, построенных по принципу американской бронекавалерийской бригады. Имея превосходную подготовку, полученную еще при Саддаме, он перешел на сторону законного правительства в седьмом году, когда новый командующий силами стабилизации Дэвид Петреус объявил что-то типа амнистии для боевиков, призвав их переходить на сторону правительства. По сути, он остался командиром сил сопротивления целой провинции — только силы сопротивления стали военной частью законной власти, более того — сыграли немалую роль в подавлении массового выступления сторонников Муктады Ас-Садра. Именно тогда власти окончательно поверили ему, а Петреус даже появился в расположении его войск и публично, перед телекамерами, он жал руку ему и его бойцам, даже не подозревая, что бойцы эти шли в бой не за законную власть нового Ирака, а против шиитов, ставленников и выкормышей Ирана. А их командир, пожимая руку американского генерала, с трудом сдерживался от того, чтобы не выхватить другой рукой пистолет и не выстрелить в него. Хотя… может быть, и знал, Петреус был умным человеком и, командуя войсками на Востоке несколько лет, кое-что понял… но в таком случае ему было все равно, он просто переводил конфликт из борьбы с захватчиками во внутрииракскую бойню, чтобы выйти из этой страны и сделать вид, что они победили. Странные нынче стали победы… можете себе представить, что году этак в сорок четвертом какой-нибудь советский генерал договаривается с командиром полицаев на Украине, что полицаи в полном составе перейдут на сторону Советской власти, а та даст им амнистию, подкинет оружия и патронов, и они снова будут наводить порядок, только теперь от имени советской, а не германской оккупационной администрации. Не можете? А между тем так или примерно так и заканчивается сейчас большинство войн. Когда большая армия громит малую и занимает какую-то территорию, населенную мусульманами, — война не заканчивается, она только начинается.
Сейчас новоиспеченный бригадир иракской армии в новенькой, еще не успевшей выгореть под солнцем форме ждал шейха, чтобы засвидетельствовать ему уважение и подчинение. С собой он привел больше сорока человек на нескольких бронемашинах — они блокировали весь верхний этаж и окружили отель.
Когда шейх вошел в номер, гость его стоял по стойке «смирно», заложив руки за спину так, как это обычно делают американцы. Он был молод, непозволительно молод для бригадира, но с его боевым опытом мог дать фору любому военачальнику, естественно, на знакомом ТВД.
— Ас-саляму алейкум ва рахматуллахи ва баракатуху, — первым отдал салям шейху иракский бригадир, приветствуя его по всем нормам и правилам ислама.
— Ва алейкум ас-салям ва рахматуллахи ва баракатуху, — ответил шейх тоже полностью, что было добрым знаком, знаком благорасположения к тому, кто командовал несколькими тысячами вооруженных и готовых действовать людей.
Шейх внимательно всматривался в глаза стоящего перед ним молодого человека — светло-серые, бесстрашные, прямые. Бывший начальник Мукхабарата, шейх научился разбираться в людях, и его опыт подсказывал ему, что перед ним — воин и борец за веру, которого можно выдвигать на самые высокие посты, и он не подведет.
Это хорошо, что есть такие люди…
— Хвала Аллаху, Господу всех миров, что поставил на моем пути столь верного и скромного ревнителя веры, воина, не сошедшего с пути джихада и готового идти по нему до конца, променяв жизнь земную на воздаяние Аллаха, — а оно будет великим, тебе и всем твоим людям, ибо сказано, что тот, кто идет по пути джихада, не потерпит убытка, и с ним не поступят несправедливо. Я рад видеть и приветствовать тебя, Аль-Макхам.
— Аллахумма, ля туґахиз-ни би-ма якулюна, ва-гфир ли ма ля йаґлямуна ва-джґаль-ни хайран мимма йазуннуна, — ответил бригадир еще одним ду’а, — воистину, Всевышний улыбнулся, сведя нас вместе. Прошу вас, шейх, давайте присядем.
Присели — оба, не сговариваясь, подальше от окна, в которое бился несущийся параллельно земле песок. Шайтаны на улице разгулялись вовсю…
Несколько минут, как полагает этикет на Востоке, говорили ни о чем — о здоровье родных и близких, передавали им приветы, — пока шейх не счел, что настала пора переходить к главному.
— Аллах свидетель, тяжела кара, которую понес иракский народ за то, что отринул от себя книги и подчинился тагуту, ведь сказано: «Разве ты не знаешь, что люди, утверждающие, что они уверовали в ниспосланное тебе и в ниспосланное до тебя, хотят, чтобы их рассудил тагут? А ведь не велено им веровать в него! И в то время как богобоязненные люди, опасаясь ширка, ереси и помощи тагуту говорили: покайтесь, отдалитесь от тагута и придите к Аллаху — люди этой земли спорили с нами доводами, которые им внушили шайтаны из числа джиннов и людей, покрывая ложью истину и темнотою свет. Всевышний сказал об этом: „И вот назначили Мы каждому пророку врагов-шайтанов — из числа людей и джиннов. Одни из них обращаются к другим с красивыми речами, обольщая. Если бы твой Господь захотел, они не стали бы так поступать. Так отвернись от них и не слушай их измышлений, чтобы к ним прислушивались сердца тех, которые не верят в будущую жизнь, чтобы они радовались им и чтобы продолжали они вершить! Долгие годы на этой земле лилась кровь праведников, а люди или выступали с помощью тагуту или сравнивали больший ширк с меньшим и ходили в мечети, слова, сказанные в которых тотчас становились известны тагуту и его приспешникам. За то и покарал Аллах ваш народ столь тяжко, наслав на вас безбожников, со многими ужасными оружиями смерти, ибо даже кяфиры могут служить орудием возмездия, потому что если он решит какое-нибудь дело, то стоит ему только сказать „будь!“ — и оно бывает. За то и потерпел кару тагут, умерший столь позорной смертью, и многие из числа людей его. Но Всевышний, в бесконечной милости своей, увидел, столько людей из числа вас пришли к нему и встали на путь джихада, и повернули оружие, которое дал им тагут против безбожников и неверных, попирающих Святую землю. Помощью Всевышнего вам удалось изгнать войска безбожников, они ушли, потому что земля жгла им ноги, и воздух здесь был им отравой. Но пусть безбожники ушли отсюда — джихад не заканчивается, и в Багдаде снова сидят тагуты, отрекшиеся от Аллаха и судящие не по шариату, и притесняющие правоверных, да в мире и без этого немало притеснения. Скажи, ты, который принес клятву, — готов ли ты и готовы ли твои люди выступить и поразить тагутов именем Аллаха, чтобы единобожие, наконец, воцарилось на этой истерзанной, но не покорившейся безбожникам земле?“»
— Воистину, я отрекся от людей, которые не веруют в Аллаха и не приемлют веры в будущую жизнь. Я последовал за верой моих отцов Ибрахима, Исхака и Йа’куба. Нам не следует поклоняться никому, кроме Аллаха. Аллах свидетель, что слова ваши, шейх, для меня как слова моего отца, и я готов выступить со своими людьми в тот день, когда меня призовут.
Самые верные адепты — раскаявшиеся грешники. Воистину — так всегда было, есть и будет. 
— О том, что нужно делать, я расскажу тебе позже, но твои слова приятно удивляют меня. Но скажи, Аль-Макхам, ты говоришь за себя, но все ли твои люди думают так же?
— Если кто-то посмеет предать, я лично, своими руками, принесу его Аллаху, — твердо сказал бригадир.
— И эти слова вселяют радость в мое сердце. Время выступить против засевшего в Багдаде, за каменными стенами, которые ему построили американцы, тагута не пришло, но оно придет, и весьма скоро. Скажи мне, Аль-Максуд, сколько людей у тебя, и сколько людей могут выставить наши враги, да покарает их Аллах, эти собаки из Тегерана?
Все эти слова, витиеватые и правильные, были не более чем прикрытием для большой политики. Шейх был членом королевской семьи, принцем крови и опытным, искусным политиком. Первой целью, которую он преследовал, было обезопасить Королевство от самой возможности повторения девяностого года, когда лишь глупость Саддама не позволила ему взять под контроль большую часть ближневосточной нефти. Решение этой задачи — поставить в Ираке либо дружественный, либо слабый, раздираемый противоречиями режим. Если эта задача решалась, то второй задачей было приобрести себе союзника в следующих битвах джихада — тем более что шейх уже давно понимал битву джихада как битву за расширение зоны влияния своей страны и своей семьи и ослабление единственной оставшейся на планете сверхдержавы — США. Эту задачу можно было решить, если власть в Багдаде возьмут военные, причем обязательно такие же сунниты, как сам Саддам, — ни в коем случае нельзя было допустить воцарения на багдадском троне ни курда, ни тем более шиита. И наконец третья задача. Задача первостепенной важности — нельзя было допустить расширения влияния (а то и территориального расширения) Ирана. В Ираке шииты составляли большинство и при власти Саддама, и сейчас, и если в стране допустить демократию, к власти автоматически придут шииты, потому что их больше. Если это будет, то шииты попытаются воссоединиться со своими братьями по ту сторону границы, ибо религия для них важнее нации, и для воссоединения они готовы будут отдать или часть Ирака, или даже весь Ирак. Тогда произойдет катастрофа, а от иранской угрозы его государство будет отделять лишь маленький Кувейт. Такого развития событий он не должен был допустить любой ценой, и лучшим способом этого не допустить был военный переворот в Багдаде. Муктаду Ас-Садра повесят так же, как Саддам повесил его отца, а шиитов можно частично уничтожить, частично — выгнать. В поездке по Ираку он должен был встретиться с людьми и решить — кто будет лучше защищать интересы их страны на багдадском троне, кого следует поддержать в борьбе за власть. И сидевший перед ним молодой человек ему нравился, нужно было только убедиться, что, оказавшись у власти, он не сорвется с крючка. Ну, да опыт Саддама памятен всем…
— Тегеранские собаки сильны в нашей стране. Я отдал приказ своим людям карать их без промедления, если хоть один такой попадет им в руки. Границы почти нет, а эти шиитские негодяи проникают через границу, это не наскоро подготовленные бойцы, а люди из Корпуса стражей. Что же касается Муктады, то не меньше пятидесяти тысяч человек выступят по его зову, эфенди.
— А сколько человек выступит по твоему зову?
— Это неважно, — самоуверенно сказал бригадир, — важно, чем они вооружены. И кто ими командует…
— Ты прав. Но осторожность никогда не помешает. Быть может, у шиитов тоже есть те, кто командует…
Разговор прервался — к бригадиру подошел один из его офицеров, начал что-то говорить ему на ухо. Аль-Макхам в какой-то момент вдруг побелел, но сдержался, взмахом руки отозвал офицера.
— Кадару-Ллахи ва ма ша́а фа́аля, — наконец сказал бригадир, пряча мгновенно наполнившиеся болью глаза.
Шейх молча ждал продолжения.
— Мне… простите, эфенди, мне нужно ехать. Неверные собаки убили моего отца, да покарает их Аллах за их злодеяния.
Шейх долго не колебался.
— Инна ли-Лляхи ма ахаза, ва ля-ху ма аґта ва куллю шаййин ґинда-ху би-аджалин мусамман… фа-ль-тасбир ва-ль-тахтасиб. Я поеду с тобой, ибо оставить сейчас брата может только тот, кто не рассчитывает попасть в рай и не рассчитывает услышать даже запах его. Позволь сопровождать тебя в твоей поездке и сказать слова утешения твоим родным.
— Это большая честь для меня, эфенди, да воздастся вам… — бригадир явно не ожидал такого.
— Не благодари. Все мы в руках Аллаха, и каждому из нас отмерено то, что он пожелает.
Через несколько минут большой караван из бронированных внедорожников и бронемашин, среди которых были два бронетранспортера, отъехал от отеля и направился на север. Навстречу своей гибели…

Ретроспектива
15 мая 2003 года
Ирак, Самарра
Рядом с плотиной
Харб аль-Хавасим

Танк казался огромным — и в то же время он был тихим, тихим, как сама смерть. Когда-то давно… кажется, что прошла целая жизнь с тех пор — их вывезли на полигон. Это было где-то на самом севере, в Курдистане, там, где были плоские горы, холодные, поросшие кустарником и финиками равнины… и там стреляли, стреляли в военных, стреляли в полицейских. Проклятые курдские собаки, вечно мятежные, им было наплевать и на страну, и на Раиса, Отца Нации, и на то, насколько все жестоко унижены… это были контрабандисты, и прикрываемые воздушными бандитами, прилетающими из Турции, они жили как хотели. Но они все равно приехали сюда, чтобы показать, что Ирак жив, что испытания не сломили его, и каждый, кто дерзнет поднять на него руку — получит по заслугам, иракская земля пропитается кровью любого агрессора.
Их выстроили в шеренгу и дали по лопате, и сказали, что танки, которые стоят на краю поля — их было четыре, большие, желтые, воняющие солярным выхлопом — через полчаса пойдут на них. Если они хотят остаться в живых — они должны выкопать в этой каменной земле норы, достаточные для того, чтобы спрятаться и переждать танк, пока он будет проходить над ними. И они копали… копали, сдирая в кровь пальцы, срывая ногти, в клочья рвя мышцы, запалено дыша, как загнанные верблюды, — но копали. А когда огромное, рычащее, воняющее солярным дымом чудовище накрыло их окоп… Аббас лежал на спине и смотрел, как буквально в нескольких сантиметрах от его лица проплывают блестящие стальные траки. Потом им объяснили, что это упражнение нужно выполнять обязательно вдвоем, вдвоем — можно выкопать нору глубины достаточной, чтобы спрятаться там вдвоем и переждать идущий на тебя танк. В одиночку — нет.
Но даже тогда не было так страшно. Потому что этот танк был свой, пусть он едва не завалил их в окопе, но он был свой, родной. Этот же — тихий, опасливый, что-то едва слышно шепчущий своей турбиной, развернувший в сторону города свою пушку с намалеванной на ней оскаленной пастью шайтана — был чужой…

Человек по имени Аббас аль-Касем, а по прозвищу Аль-Макхам, не всегда был исламским экстремистом, включенным ЦРУ в списки чрезвычайной опасности и разыскиваемый по всему миру. Когда-то он ненавидел воинов Аллаха и готов был их убивать по мановению руки человека, которого сейчас публично проклинали и обрекали в молитвах на вечное пребывание в огне. Аббас аль-Касем до сих пор помнил этого человека — и не говорил про него ничего, ни плохого, ни хорошего. Просто не хотел.
Выдвинувшийся из числа простых моджахедов, имеющий на личном счету сбитый американский вертолет и как минимум одиннадцать убитых в бою американских солдат, Аббас аль-Касем был молодой порослью на ветвистом древе джихада, так обильно пустившем корни в залитом кровью Междуречье. Он был из числа «тигрят», молодых федаинов Саддама, прошедших военную подготовку и готовых зубами рвать посягнувших на святую землю между Тигром и Евфратом чужаков. Когда их готовили — учили стрелять из автомата, из пулемета, из гранатомета, подрывать танки зарядами, — он не задавался вопросом, а правильно ли все это. У них в казарме висел портрет вождя, человека по имени Саддам Хусейн, — и значит, все было правильно. Великий и мудрый Саддам, превративший Ирак из нищего, порабощенного британцами захолустья в силу, с которой считаются даже за океаном, на берегу далекой реки Потомак, — лучше знает, что нужно делать. Он отдает приказы, а они их исполняют, вот и все. И если американцы захотят вторично унизить воинов Саддама — они об этом сильно пожалеют.
Он не задавался тогда вопросом о своем отце — наоборот, он стыдился его. В то время как вся страна шла вперед — отец упрямо цеплялся за старое, он читал Коран и совершил хадж в Мекку. Тарика аль-Касема арестовали и препроводили в тюрьму за агитацию против вождя и антигосударственную деятельность, а его самого, его старшего сына, забрали в казармы федаинов. Ему было стыдно за отца, он украдкой ловил взгляды офицеров, присматривался к своим соседям по казарме, что они думают про него. Ага, это тот самый Аббас, Бени аль-Тарик, предатель и слабак. Поэтому же он вгрызался в военную науку с безудержной свирепостью волчонка, не признавая ни своих слабостей, ни чужих. Потому-то из училища он должен был выпуститься в чине командира… вот только не успел.
Это были казармы — казармы засекреченного учебного центра на окраине Багдада, их разместили здесь, потому что они, тигрята, лишившиеся родных, — не имели в своей жизни другого отца, кроме Вождя, а его родной сын Кусей (или Кусай, тут кто как переводит) был им все равно что старшим братом. Молодые, голодные, злые — у них в этой жизни не было ничего, кроме автомата и верности. Верности Ему. Их подобрали в самых разных уголках страны вопреки распространенному заблуждению Он подбирал себе воинов не только в племени Аль-Тикрити, в его родном племени, — он любил и уважал весь народ Ирака. И даже Барзай, сын курда, — был здесь, в одном строю с ними, утверждая славу своего народа не как злоумышляющего, а как славного племени, давшего родине одного из талантливейших военачальников Абд аль-Джаббера Шеншалла, который в период войны с персами вместе с Раисом командовал армией и не допустил того, чтобы полчища персидских завоевателей ринулись разорять Ирак. Они были надеждой и гордостью страны, и их казармы располагались рядом с Багдадом еще и потому, что стоит только злоумышляющим, продавшимся жидам генералам выступить против Вождя, — они будут здесь, чтобы грудью защитить его. Генералам Раис уже не верил — первую войну они проиграли, не удержали Кувейт только из-за их подлого предательства и позорного бегства. Им — он верил.
Про то, что война скоро начнется, они знали. И были готовы. Мустафа, командир их учебного взвода, — а они уже закончили обучение и только что не прошли парадом и не приняли присягу, — прибежал вчера в казарму — длинный, песчаного цвета, покрытый маскировочной сетью барак, — и сказал, что скоро их отправят туда, где готовятся к вторжению бени-наджи и бени-кальб. Про это знали не только они — знали все, к сирийской границе уже потянулись длинные, скорбные колонны. Вождь не препятствовал этому, он знал, что те, кто придет на их землю, воюют подло, бомбят мирные кварталы, и потому женщин с детьми лучше отправить от греха. Мало кто знал, что в таких вот караванах вывезли часть архива Мукхабарата — разведки, но не самую важную. Самая важная достанется потом совсем другим людям, ее будут вывозить, когда враги по-хозяйски будут обживать Багдад… а дураки бени-кальб попытаются задержать и обстреляют автоколонну эвакуирующегося русского посольства. Идиоты… кто же доверит такое русским… это раньше русским можно было доверять. Сейчас же им нельзя доверять ни в чем.
Как бы то ни было — Мустафа крикнул «идем получать оружие!» даже с какой-то радостью, с гордостью, что именно им придется столкнуться с врагом первыми и продемонстрировать, чему они научились. А научились они многому. Бени-наджи не любили и боялись их страну, они собирались входить с юга, там, где болота, леса из пальм и финиковых деревьев, каналы. И среди всего этого — серыми стрелами — дороги, ведущие в глубь страны. Рядом с этими дорогами они и будут ждать своего часа — с гранатометами, с минами, с ракетными комплексами. Они будут ждать своего часа и в деревушках… пыльных, покинутых людьми, засаженных деревьями. Они будут ждать их и в пустыне — каждый из них может зарыться в песок с головой и лежать так без движения целый день, они не раз это делали на подготовительных сборах. Каждый из них умеет стрелять из снайперской винтовки, снимать и устанавливать мины… во время обучения они несколько раз смотрели фильм «Падение „Черного ястреба“». Это фильм про то, как черные партизаны, неорганизованные, неподготовленные и плохо вооруженные — сбили два американских вертолета и покрыли американскую армию позором. Они же — тигрята, каждый из них знает, что если ты стреляешь по вертолету, то стрелять надо в область хвостового ротора, там есть редуктор, и если в него или в маслопровод попадет пуля — вертолету конец. А у них в укромных местах спрятаны «ДШК», русские пулеметы, из которых можно сбить вертолет, и если даже такого пулемета поблизости не окажется, все равно они знают, как стрелять.
Добро пожаловать в Ирак, бени-наджи и бени-кальб, здесь, на земле, давшей миру Ашшурбанипала и Навуходоносора, вы найдете свою смерть! Шакалы изгрызут ваши трупы, и на земле останутся только ваши кости, выбеленные свирепым пустынным хамсином. 
Все они наперегонки бросились к небольшому, заглубленному в землю зданию, где хранилось их оружие, верней, оружие-то было при них, они постоянно носили свое оружие с собой. Старый одноногий Наби — ветеран первой кампании, оставивший ногу и глаз на «дороге смерти» — открыл перед ними бронированную дверь, и они все вместе, смеясь, выносили цинки, набивали магазины, разбирали взрывчатку и кумулятивные заряды. В отличие от обычных частей они были хорошо вооружены — у них были венгерские автоматы, которые могли стрелять противопехотными и даже противотанковыми, годными для уничтожения легкой бронетехники гранатами, румынскими снайперскими винтовками, на каждую из которых на государственной фабрике был сделан глушитель, русскими гранатометами «РПГ-7» вместе с русскими, не китайскими, из которых взрывается лишь половина, — гранатами. Они знали, что ни «Абрамс» ни «Челленджер» — основные боевые танки врага — не взять гранатой из «РПГ-7» в лоб, и поэтому у них были накладные кумулятивные заряды, в теснине иракских улиц самое то. Вообще у них было много взрывчатки и мин, и их хорошо, плотно обучали работать с ними. Мина, фугас — это невидимая, терпеливая смерть, от нее не уйдешь.
Они разобрали себе все оружие и взрывчатку, столько, сколько смогли унести, но ничего не произошло. Они так и сидели в казармах, загруженные, как верблюды, обливаясь потом, готовые к тому, что вот-вот подадут машины, но машины так и не подали, а полковник Руби Ад-Дин, вернувшийся из Багдада, увидев свое воинство, выругал их, но оружие сдать не приказал. Он и сам не знал, что делать… в министерстве обороны готовились к вторжению и не знали, когда оно произойдет. А у американцев есть ракеты, которые летают по улицам и поворачивают на поворотах — и пусть уж лучше, как начнется, — его тигрята будут готовыми…

Ветер. Сухой пустынный ветер, сейчас самое время для такого ветра. Пусть ветер укроет страну своим покрывалом, пусть бени-кальб устрашатся, ведь они могут воевать, только когда видят, а когда страну накрывает ветер — не видно ничего. Просто пыль… несущаяся над землей серая, бурая, коричневая мельчайшая пыль, от которой нет спасения. Жара и пыль — вот что остановит бронированные машины врага.
Но если ветер накинется сейчас, посреди спешно собранного парада, — будет совсем некстати.
Они уже принесли присягу — плохо принесли, не торжественно, просто приехал офицер, какого они никогда не видели, а вторым был подполковник Ад-Дин командир их учебных курсов, и каждого по очереди приглашали в казарму, и они приносили присягу. Каждому выдавался платок и кинжал — Его подарок, этим кинжалом курсант должен был порезать большой палец и поставить кровью отметку в специальном журнале. Это была старая, очень старая традиция… так приносили клятву верности телохранители халифов и великих визирей, а одной из святынь Ирака был Коран, написанный Его кровью, кровью Раиса. Он произнес священные слова, слова верности Раису и родине, потом ему дали кинжал, и он полоснул им по пальцу, удивившись, что это совсем не больно. Потом он оставил свою кровь в книге и вышел, зажимая порезанный палец тем самым платком, который теперь станет для него одной из самых драгоценных вещей в его жизни и которую он сможет передать своим детям. Он воин, федаин — и его дети станут воинами.
После этого должен быть парад, они стояли в четырехшереножном строю… но офицеры все не шли… а говорили, что парад будет принимать и вовсе Он, Раис. Но даже так… а офицеры все не шли, а они стояли, и серые змейки песка, влекомые ветром, струились, обтекая их до блеска начищенные сапоги.
Наконец вышел подполковник, потом еще один офицер, накидывая на себя парадный мундир генерала бронетанковых войск. Трибуна ждала их, строй замер.
— Равняйсь!
Больше сотни пацанов стоят в едином строю, они уже воины, уже — защитники родины от агрессии. Прикажи — они бросятся и будут грызть броню зубами, ложиться под гусеницы… только чтобы не пропустить.
— Смирно!
Синхронный поворот голов, одновременный удар сотни каблуков об асфальт. Над запыленным плацем гремит, многократно усиленный мегафоном голос генерала — и генерал на трибуне кажется всесильным, почти равным Раису. Ни Аббас, ни другие выпускники не могут видеть будущее и не могут знать о том, что произойдет через четыре с лишним года. А произойдет вот что — этот же самый генерал уже в другой форме, в темно-синей, в чине полковника оккупационной полиции будет принимать парад полицейских — первых выпускников школы полиции. Не армии — а именно полиции, потому что армия нужна, чтобы сражаться с врагом, а полиция — с собственным народом, и не будет у новых, поставленных оккупантами багдадских раисов врага злее, чем собственный народ. А генерал… нет, теперь уже полковник… он так же будет говорить в мегафон правильные слова о родине и долге, но тут вдребезги разлетятся ворота, и на плац вылетит один из полицейских пикапов, тех самых, которые подарят им американцы. По пикапу начнут стрелять… а полковник бросится с трибуны вниз… но человек никогда не был быстрее машины, и полыхнет адское пламя, калеча и сжигая человеческие тела.
А пока — хрипит мегафон, льются правильные слова…

…Каждый из вас — воин, достойный наследник славных воинских традиций! Каждый из вас был избран, чтобы служить Аллаху, Раису и народу Ирака, защищать его от всех врагов, внешних и внутренних. Каждый из вас принес клятву верности Раису — оправдайте же ее. Над нашей родиной, над многострадальным народом Междуречья снова сгущаются тучи. Обнаглевшие от безнаказанности враги, которым мало того, что они летают над нами и бомбят нас, — готовятся вторгнуться на нашу землю! Вам, и только вам выпала честь остановить их! Каждый город должен стать для врагов ловушкой, каждый вади — непреодолимой преградой, каждый глоток воды — ядом! 

— Напра-во!
И снова — четкий хлопок каблуков об асфальт.
— Шагом…
Далекий, глухой и грозный гул, больше похожий на землетрясение… все они, стоя в строю, чувствуют, как дрогнула под ногами земля. Даже песок… он уже не летит, он ползет…
Они повернулись лицом к Багдаду — как раз, чтобы увидеть, как над городом вспухает огромный огненный шар.
— Смир-но!
Знакомая команда, знакомый голос — и все замирают на плацу. Смотреть на огненный шар в темнеющем небе страшно, но никто не сдвинулся с места.
А офицеры — спешно побежали с трибуны куда-то.

И ни один из них не сошел с места, ни один из них не нарушил парадный строй, они так и стояли, готовые убивать и умирать. А там, вдали, над Багдадом уже поднимались толстые черные столбы дыма, и полыхало пламя. Но каждый стоял и смотрел на пламя… и тайком на своего соседа, пытаясь понять — не дрогнет ли он. Не побежит ли?
Никто не дрогнул. Никто — не побежал.
Это были первые взрывы в новой войне. Она должна была начаться на следующий день, но к президенту Бушу-младшему пожаловали несколько человек, возглавляемые директором ЦРУ Робертом Майклом Гейтсом и министром обороны США Дональдом Рамсфельдом. Они заявили президенту, что точно знают местоположение Саддама Хусейна на ближайшие несколько часов и нужно спешить. Предоставляется уникальный шанс закончить войну одним ударом. Президент дал санкцию — и два самолета F117, называемых иракцами «шахаб», привидение, как тени, скользнули над ночным Багдадом, сбросив в условленном месте по две авиационные бомбы JDAM весом по одной тонне каждая. Зенитная артиллерия открыла ураганный огонь, но самолеты были выше и дальше зоны ее поражения. Никакого результата этот рейд не принес — в месте, куда упали бомбы, Саддама никогда не было. 

Полковник Руби Ад-Дин, командовавший ими, вернулся через час, одобрительно посмотрел на замерших в строю курсантов. Его не было больше часа, и все это время молодые федаины стояли в сомкнутом строю на плацу, в жару, с оружием — и ни один из них не побежал бы, даже если бы бомбы начали сыпаться прямо на плац.
Настоящие федаины. С такими — Ирак непобедим.
— Нале-во! — грянул мегафон.
Четкий, как всегда, разворот.
— Слушайте меня, воины пустыни, ибо вы дали клятву и теперь вы воины! Америка объявила нам войну, подло сбросив бомбы на город! Они пытались убить Раиса, но у них ничего не вышло! Приказ — через пять минут всем собраться для просмотра обращения Раиса к жителям Ирака у телевизора! Время пошло!
Раис обратился к жителям страны лишь глубокой ночью, до этого они стояли и смотрели обычные передачи, что во время обучения было делать запрещено. Передачи шли обычные — какой-то фильм, потом новости, в которых про бомбежку — ни слова.
Наконец новости прервали безо всякого объявления, просто картинка вдруг сменилась, и на экране появился Раис. Он постарел… он руководил Ираком без малого тридцать лет и не мог не постареть, ведь это — тяжкая ноша. Раис сидел за столом, на котором был только микрофон, за его спиной был развернут государственный штандарт Ирака. Одет он был в свой обычный полувоенный скромный костюм без знаков различия и наград, берета на нем не было, в непокрытых волосах просматривалась седина.
Говорил он кратко, объявление было явно неподготовленным. Он лишь сказал, что американцы и англичане снова напали на страну, что Умм-аль-маарик продолжается, и сейчас состоится ее решающая битва, Харб-аль-хавасим. Да это и говорить не нужно было, все и так знали, что с тех самых времен, с девяносто первого года, она не прекращалась ни на секунду. Об этом говорило все — пустые полки в магазинах, поразительная дешевизна бензина на заправках, такая, что за доллар можно было заправить четыреста литров. Умирающие дети в больницах — не было лекарств. Бени-наджи и бени-кальб не смирились тогда, что страна не взбунтовалась, не предала своего Раиса, позорно преданного генералами и союзниками, а продемонстрировала волю и желание сражаться. Тогда они решили воевать не против Раиса, а против всей страны, душа ее болезнями и моря голодом. Умм-аль-маарик продолжалась все эти годы, больше десяти лет держался народ Ирака, со всех сторон окруженный врагами. Когда американцы и англичане увидели, что Ирак не взять ни голодом, ни болезнями, они, в нарушение всех международных норм, снова напали на него.
Раис кратко охарактеризовал ситуацию, призвав армию и силы безопасности быть готовыми к отражению нападения, а весь народ Ирака — оказать помощь армии. На этом обращение закончилось…

Наутро поступил приказ, который всех разочаровал, — они-то думали, что подадут грузовики и их отправят на фронт. Ночь они спали в казарме на полу, с оружием. Но утром подполковник вернулся из Багдада и сказал, что им оказана величайшая честь — вместе с отрядами безопасности, группами из Амн аль-Хаас и курсантами военных училищ готовить к обороне Багдад. Это был совсем не тот приказ, которого они ожидали, они готовились к тому, чтобы встретиться с противником лицом к лицу, но… вправе ли они обсуждать приказы Раиса? Ему, с его высоты власти, виднее, кто где должен быть в этот тяжелый для Ирака час.
Поэтому — они взялись за лопаты.

Через несколько дней он первый и, возможно, последний раз видел Вождя. Он приехал один и почти без охраны, на небольшой белой машине — они как раз делали противотанковые заграждения на одной из улиц. Аббасу выпала тогда тяжелая и неблагодарная работа — месить в большой емкости цементный раствор, чтобы можно было готовить улицу к обороне, монтировать заграждения, повинуясь командам седого, сухонького полковника, у которого на правой кисти было только два пальца — оторвало еще во время первой войны. Но Аббас не жаловался, кто-то должен был делать и это… он разорвал грязный, пачкающий одежду мешок, высыпал весь цемент из него в смесь воды с песком, которую он приготовил заранее, и дал ей немного отстояться, взялся за лопату и услышал…
— Раис!
Крикнул Барзаи, который работал рядом, — он зачерпывал раствор двумя большими ведрами и носил туда, где он был нужен. Аббас тоже таскал раствор, когда у него было свободное время и он был не занят на его размешивании.
Аббас отвлекся от большой лопаты, которую он погрузил в мутную, тяжелую жижу.
— Где?
— Да вон же! Вон!
Солнце слепило — Аббас приложил сложенную козырьком испачканную цементной пылью в кровавых мозолях руку к потному лицу…
— Да быть не может…
— Это он!
Вместе они побежали к остановившейся в начале улицы машине, к возникшему у нее людскому водовороту и убедились, что это действительно был Раис. Он приехал один, всего лишь на одной белой машине, с одним шофером и телохранителем, мрачным молчаливым здоровяком в темных очках. Только с одним охранником не уберечься от толпы, но Раис и не боялся, потому что это была не толпа, это был его народ, его, а не американский. Полковник, который командовал работами в этом секторе обороны, явно волнуясь, сбиваясь и путаясь в словах, доложил Раису о ходе работ, после чего Раис пожал ему руку и пожелал осмотреть ход стройки. Так он и пошел мимо строящихся наскоро укреплений, сопровождаемый ликующими иракцами, которые были для него лучше любых телохранителей.
В этот раз американцы избрали совершенно другую тактику, отличную от времен первой войны. Полагая противника сломленным и лишенным воли и способности к сопротивлению уже изначально, танковые группы американцев рванулись вперед, без многодневных авиационных ударов и даже без предварительной артподготовки. Перед танковым авангардом шла разведка на обычных, вооруженных только пулеметами «Хаммерах», а следом за танковым авангардом — катилась огромная масса боевой техники. Южный Ирак — поганое, болотистое, малярийное место, здесь можно утопить напрочь любую бронемашину и утонуть самому — но американцы выбрали самый простой путь к победе, привязавшись к дорогам. Дороги здесь и впрямь были хороши — бетонные, с хорошей насыпью, они стрелами прорезали Ирак, давая возможность танковому авангарду делать до сорока миль в час. Позади, из-за плохой регулировки движения, обоз превратился в вязкую массу машин, двигающуюся со скоростью десять — пятнадцать миль в час. Это противоречило всем канонам войны — двигайся эта колонна, к примеру, на СССР — и к вечеру от машин бы остались одни опаленные огнем остовы. 
Но это был не СССР. И СССР больше не было. 

Раис пожал несколько рук. Он не осмелился протягивать свою, грязную, — но Раис заметил и его, одарил одобрительным взглядом. Потом он прямо тут, среди песка и застывающего бетона, выступил с короткой речью. Аббас навсегда запомнил последние слова Вождя — бени аль-кальб умоются здесь собственной кровью.
А потом их предали.

Он навсегда запомнил тот день — день падения Багдада, третье апреля третьего года. Они занимали позиции у моста Четырнадцатого июля. Связи тогда не было уже ни с кем, новости они узнавали по коротковолновому радиоприемнику, из них следовало, что сукины дети застряли рядом с героически обороняющейся Басрой и не могут продвинуться дальше. На самом деле Басра держалась до сих пор, но это было уже неважно. Обойдя Басру, передовые механизированные группы армии США рванулись вперед, не подавляя, а обходя серьезные очаги сопротивления, расстреливая из танковых пушек малочисленные отряды иракской армии, стоящие у них на пути, наводя мосты через реки и вади, препятствующие их дальнейшему продвижению. Впереди танков ехали внедорожники, в которых сидели американские разведчики и перебежчики, вовремя поменявшие сторону, в багажниках этих машин были мешки с американскими долларами. И как только они натыкались на какое-нибудь серьезное подразделение — один или два мешка из багажника меняли своих хозяев, и в когорте предателей прибавлялось еще несколько офицеров некогда доблестной иракской армии, перед которой трепетал весь Восток. Багдад был переполнен беженцами, они уходили на север — и от них-то молодые федаины и узнали, что бронетанковые части прорвались по дороге, ведущей вдоль Еффрата, и сейчас приближаются к городу, почти не встречая организованного сопротивления. Сейчас, когда они лежали рядом с мостом с гранатометами и всматривались в редеющую тьму, ожидая появления танков и рассчитывая подбить хотя бы головной, который первым пройдет на мост, — временная батальонная группа 1-64 и вторая бронекавалерийская бригада, сведенные в оперативную группу «Чарли», уже находились на так называемом Пойнт Махмудия в нескольких километрах от Багдада, поджидая отстающих и заправщики, чтобы дозаправиться после ночного марша, немного отдохнуть и со свежими силами ринуться в город. А перед ними… шел кое-кто еще…
Старая, белого цвета «Тойота» выпуска конца восьмидесятых — простая, просторная и крепкая машина, которая предоставлялась высшим офицерам, затормозила позади их позиции, подслеповато светя фарами со светомаскировкой. Аббас занимал позицию на самом краю, машина остановилась от него в нескольких шагах, под очень острым углом, так что сидящие в машине его не видели.
— Эй, вы! — крикнул кто-то. Кричали по-арабски, голос был властным, привычным командовать. — Да, вы, вставайте, черт побери!
Кто-то поднялся, кто-то нет. Много слухов ходило в последние дни, и если так просто подниматься…
— Где командир? Командира ко мне! Быстро!
Федаины переглядывались между собой. Какого черта нужно, им отдали приказ, и они знают, что делают. На соседнем мосту занимал оборонительные позиции Арабский легион, может, их просто спутали с ними?
Но это были военные, и номера на машине тоже были военные.
Подполковник Ад-Дин, который последние дни был с ними, подошел к машине, как был, в гражданском вместо формы, форму они давно выкинули, облачившись в гражданское. В руках он держал гранатомет, на нем не было ремня и приходилось держать его в руках. Говорили громко, и Аббас все слышал, он был совсем рядом, но на него никто не обращал внимания.
— Я командир, подполковник Руби Ад-Дин, — не отдавая честь, потому что руки были заняты, сказал он.
Аббас не услышал, представился ли тот, кто был в машине, он не услышал его имени (иначе потом нашел бы) — но тот, кто был в машине, был явно выше званием. Зато он слышал приказы. А приказы были такие — отставить оборону моста, сам мост оставить нетронутым, а всем им — отступать в Самарру, где готовится сводная группировка войск для обороны Северного Ирака. Подполковник стал доказывать на все более и более повышенных тонах, что он не может просто вот так бросить пост без письменного приказа, что Багдад сам по себе хороший узел обороны и его надо оборонять, что если даже будет приказ отступать — то он, по крайней мере, взорвет мост, чтобы замедлить продвижение врага. Неизвестный настаивал на выполнении приказа, а подполковник говорил, что не может его выполнить, потому что он подчиняется другому офицеру, и для таких действий нужен письменный приказ, потому что потом он не хочет отвечать за дезертирство с поля боя. Потом разговор как-то сошел на нет, и глухо взревел дизель, и снова Аббас повернулся к реке, к неспешно влачащему свои воды на юг великому Тигру, чтобы высматривать вертолеты и танки врага. Ходили слухи, что бени аль-кальб используют какие-то танки, которые можно переносить на вертолетах, они высаживаются в тылу и федаинов, и солдат с этими танками и бьют им в спину, прежде чем те что-то начинают понимать. Но танков никаких не было… и вертолетов тоже не было, а вместо этого загрохотали в унисон автоматы, он повернулся и увидел ту самую отъезжающую проклятую «Тойоту», и открытые окна, и высунувшиеся в окна стволы, на срезах которых пульсирует бледное пламя…
— Руби! Ай, Руби… — закричал кто-то тонким, визгливым, не мужским голосом, называя командира по имени.
А Аббас просто не знал, что делать. Он впал в ступор — потом он узнал, как это бывает. Просто, когда человек сталкивается лицом к лицу с чем-то, что не в силах осознать и понять, — он просто не может ничего сделать, не может ни рукой, ни ногой пошевелить, а стоит и тупо смотрит. Точно так же он будет смотреть, как на него едет танк — и не уберется с дороги.
Осознание придет потом… когда «Тойота» взвизгнет тормозами, сворачивая в проулок, — и этот визг тормозов снимет с него черный морок бессилия.
— Шайтан!
Огненная стрела, которую изрыгнул моментально вскинутый на плечо гранатомет, метнулась к машине с убийцами и предателями, разорвалась на каменной ограде, полетели в стороны камни… но машины уже не было, она свернула за угол, спаслась. Кто-то кричал, кто-то стонал… американская танковая колонна не смогла бы внести в ряды несгибаемых молодых федаинов такого хаоса и беспорядка.
И тогда Аббас понял, что если он сейчас не возьмет все на себя, не станет командиром — то отряда больше не будет. Его просто уничтожат, растопчут предатели… неужели так мало надо, чтобы уничтожить целый отряд федаинов? Неужели пары предателей для этого достаточно?
В этот момент Аббас стал командиром. В этом качестве он будет воевать всю войну, и никогда он не будет никем, кроме командира, и даже когда они будут прорываться из осажденной эль-Фаллуджи, а вместе с ним будет только несколько беспредельно преданных ему людей — все равно он останется их командиром, их эмиром. А они будут идти за ним.
— Строиться! — заорал он, срывая неокрепший голос.
Он видел, что ему не подчиняются, что еще немного — и кто-то ударится в бегство, потеряв навсегда свою честь. У них не осталось командира, не осталось родины, не осталось ничего, за что бы следовало сражаться, — а как сражаться, если стреляют в спину?! Как сражаться, если такие же солдаты, как ты, не бени аль-наджи и не бени аль-кальб, убили твоего командира?!
Нет, можно сражаться!
— Строиться!
Короткая автоматная очередь бичом хлестнула начинающее светлеть небо, распоров его пунктиром трассеров. И каждый понял, что следующая — в него. И встал в строй!
— Надо похоронить полковника! — распорядился Аббас. — Этим займутся… ты, ты, ты и ты. Мы несем раненых до ближайшей больницы!
— А что потом, рафик амир?! — выкрикнул кто-то.
Рафик амир — так его назвали в первый и последний раз. Потом он будет просто амиром, сначала амиром в населенном пункте, потом амиром провинции, потом амиром моджахеддинов, воинов, идущих по пути джихада, во всем центральном Ираке.
Но что и в самом деле — потом? Кому можно верить, если все — предают? Если стреляют в спину? И стоит ли держать этот мост, если машина, из которой собаки убили их командира, поехала дальше, чтобы сеять зло и предательство у них в тылу?
— Мы воины! Воины Междуречья! Враг может сломить нашу армию, но он не сломит наш дух. Враг может занять нашу землю, но пока он не занял место в наших сердцах, Ирак жив и свободен! Каждый из нас должен быть змеей — днем отдыхать под камнями, а ночью вылезать и жалить потерявших осторожность врагов. Каждый из нас должен сохранить свое оружие, чтобы вступить в бой, когда нас призовет Раис! Каждый из нас дал клятву и должен быть готов выполнить приказ, но храните при этом свои жизни, ибо каждый из нас должен уничтожить по сотне врагов и только потом умереть, сказав, что он выполнил свой долг! Разойдись!
Когда раненых готовили к транспортировке, к Аббасу подошел Бадал — так его звали, невысокий, но крепкий и гибкий паренек, со своим телом он мог делать удивительные вещи, завязываясь в узел.
— Рафик Аббас, а что делать с мостом?
Аббас задумался.
— Взорвите его. Как похороните полковника. Потом уходите.
— А если американцы появятся раньше?
— Тогда взорвите и уходите, как появятся американцы…

Раненых, которых они тащили на плащ-палатках, они сумели дотащить до госпиталя Красного Креста на улице Аль-Мансур рядом с Великой Мечетью. Больница еще работала, ее не разграбили и не перебили пациентов, как это будет частенько случаться потом. Даже пациентов в больнице было относительно немного, не сравнить с первой войной, когда американцы бомбили. Теперь американцы почти не бомбили, их тактические бомбардировщики наносили бомбовые удары в интересах продвижения наземных сил, инфраструктуру же и вовсе не бомбили, планировали оккупацию, и восстанавливать разбомбленное никто не хотел. Свет в госпитале был…
Когда они передали раненых врачам, к Аббасу подошел доктор, невысокий, чернявый, в очках и с усами, как у Саддама. Достал из кармана пачку сигарет.
— Ты куришь?
— Нет…
Аббас и в самом деле не курил — любого курящего с позором изгнали бы из числа федаинов.
Доктор достал сигарету, закурил…
— Ты воин? — спросил он Аббаса.
Он хотел было ответить утвердительно — и тут задумался. Можно ли его назвать воином, если он позорно бежит со своей позиции?
— Я солдат, — ответил он.
— Тогда скажи мне… — доктор со вкусом затянулся, — долгие годы мы строили армию. Армию, которая должна была быть настолько сильной, чтобы сокрушила любого врага. Но как только пришел враг — армия бежит. Как же так, что мы тогда строили?
Аббас опустил голову, как от пощечины, как от хлестнувшего в лицо кипятка. Он дорого бы дал, чтобы не слышать этого. И может быть, не будь этого разговора с багдадским доктором — и не родился бы Аль-Макхам, сильный, свирепый, проливающий кровь врагов.
— Я не знаю, что вам ответить, доктор, — сказал он, — но клянусь всем, что у меня есть, что пусть даже вся наша земля будет оккупирована врагами, до тех пор пока в моих жилах есть хоть капля крови, я не отступлю, не сойду с пути войны. И война наша закончится только тогда, когда мы вступим на земли наших врагов точно так же, как враги вступили на нашу, клянусь вам в этом, доктор.
Доктор еще раз затянулся и хотел что-то ответить — как вдруг его позвали, и он побежал по коридору, не прощаясь…

Когда они вышли из больницы — гранатометы они спрятали, чтобы забрать их позже, автоматы и взрывчатку оставили при себе — над головами с рокотом пронеслись в плотном строю несколько светло-серых, юрких, чужих вертолетов, а потом, пройдя еще пару кварталов и выйдя к ар-Зайтун, они увидели американскую бронетехнику. Это были не танки — американские бронемашины, угловатые, со скошенными боками, с длинными настороженно поднятыми скорострельными пушками, они шли по опустевшей улице, и по ним никто не стрелял. Ни один человек…
— В сторону! — скомандовал Аббас.
Они метнулись в сторону, проворно, как тени, — по правую руку от них был парк Заура, залегли там. Но американцы не обратили на них ни малейшего внимания, они смотрели вперед, там, где на выделенной Раисом для парадов земле стоял Монумент неизвестному солдату — сооружение, которое будет знать вскоре большинство жителей Земли. Две руки, вырастающие из земли и держащие два огромных, скрещенных меча — а под ними гора касок иранских солдат, настоящих. Это был памятник народу, гордому и свободному иракскому народу, победившему в жестокой войне, и считалось, что тот, кто достигнет этого памятника — тот возьмет Багдад. Несколько командиров уже пообещали своим подчиненным столько пива, сколько они смогут выпить — и американцы поспешали. А город встречал их мертвым молчанием…
— Бегом! За мной!
Дождавшись, пока пройдет американская бронеколонна, они побежали на север, прячась в парке. Выскочили к длинному и прямому, как стрела, проспекту Четырнадцатого июля — слева была Мечеть Саддама, где хранился написанный его кровью Коран, справа — железнодорожный вокзал Багдада. Проспект не был перекрыт даже баррикадами, основной поток машин с беженцами по нему уже прошел, и сейчас проскакивали последние, те, кто до конца оставался в обреченной столице, ожидая чуда. Улицы города были полупусты, на вокзале царило оживление — интересно, ходят ли еще поезда…
Держась левее, они пошли на север. Их никто не преследовал, не пытался остановить, американцев в городе вообще почти не было, кроме тех, которых они видели идущими к Монументу.
Ночью они прошли сквозь жидкое кольцо оцепления, которое зачем-то попытались выставить американцы, — при этом они перекрыли дозорами только основные дороги, создать сплошное кольцо даже не пытались — и вышли из города…

Танк остановился, казалось, танкисты не могут понять, куда они попали и что им теперь делать. Местность здесь и впрямь была сложная, без единого нормального ориентира. Следом за ним, почти без интервала шла боевая машина пехоты, еще дальше — два грузовика. Замыкал колонну обычный, наскоро размалеванный в песчаный цвет «Хаммер», с крупнокалиберным пулеметом, даже без щита — тогда американцы еще не знали, что к чему.
Взрывчатки у них было достаточно, чтобы вывести танк из строя — но не более того, у них нет кумулятивных зарядов, чтобы пробить броню. Боевая машина пехоты и внедорожник с пулеметом… одного внедорожника хватит на них на всех.
Танк снова сдвинулся вперед — и снова остановился.
Потом «Хаммер» резко сдвинулся вперед, вышел из колонны и занял лидирующую позицию, встав перед танком. Из него вышли два солдата с винтовками и зачем-то пошли вперед, странно топая по земле, будто они исполняли какой-то танец.
Мины? 
Потом Аббас понял — они же просто пытаются понять, сможет ли проехать по дороге танк, не увязнет ли, не провалится ли…
Солдаты вернулись — и в чужом, тихо шепчущем двигателем танке открылся люк, и из него вылез на броню солдат в каких-то огромных, черных очках на пол-лица и стал перекрикиваться с солдатами, которые ходили вперед.
И тут Барзай, сын курдского народа, который предал Раиса целиком и полностью, — этот Барзай вдруг встал в полный рост и шагнул к танку, размахиваясь. Американские солдаты, пораженные тем, что неизвестный человек оказался в нескольких шагах от них, не зная, что предпринять, промедлили — этого хватило. Барзай размахнулся — и маленькое яблочко осколочной гранаты полетело по простой, убийственной траектории, проскользнуло мимо солдата-танкиста, даже не попытавшегося его поймать или отбить — и с ювелирной точностью угодило в люк…
Взрыв был не слышен — только американцы опомнились, вскинули автоматы — и Барзай упал, он нашел в себе силы простоять несколько секунд под градом пуль, рвущих на куски его тело. А потом и они рухнули на землю под градом пуль федаинов, и наствольная граната, пущенная с одного из автоматов, врезалась в уже разворачивающий ствол «Хаммер»… Аббас видел пулеметчика у пулемета на «Хаммере», видел его удивленные мальчишеские глаза, как будто он сидел за компьютером и играл в компьютерную игру и вот только здесь и сейчас понял, что это совсем не игра, и его прямо сейчас будут убивать. А потом граната врезалась в борт «Хаммера», и полыхнуло, и сник раненый пулеметчик, а бронемашина, чуть сдав назад, развернула в их сторону ствол — загрохотала отбойным молотком скорострельная пушка, а вторя ей, зачастил пулемет. Но они стреляли и стреляли со злобой и остервенением, они всаживали пулю за пулей в американскую бронеколонну, а прикрытый броней американский водитель БМП просто стрелял и стрелял, даже не сообразив, что если он выйдет из колонны и просто пойдет на них — то он раздавит их гусеницами, а у федаинов будет нечем ему ответить, потому что на них на всех — ни одного гранатомета. Но он не додумался до такого — вместо этого он просто стрелял, и тропические заросли, питаемые водой из многочисленных каналов Самарры, снаряд за снарядом принимали яростный огонь его пушки.
С противоположной стороны дороги в канаве занимали позиции уцелевшие американские солдаты, куда-то частыми, длинными очередями глушил пулемет. Но техника мешала им обстреливать федаинов, а федаинам — техника: обездвиженный танк, горящий «Хаммер» и стреляющая непонятно куда БМП — мешала достать оставшихся в живых американцев.
Схватив рюкзак со взрывчаткой, Аббас метнулся напрямую к американской бронемашине, прижался к проклепанной, прогретой солнцем броне — машина дрожала, словно предчувствуя судьбу. Согнувшись, он сделал шаг вперед… в этот момент в канаве, там, где были его братья, оглушительно бухнула граната… догадались! Он продвинулся вперед, забросил тяжелый рюкзак под гусеницы и только тогда, когда забросил, — увидел испуганные глаза американского морского пехотинца, возрастом не старше его, и направленный на него ствол американского автомата. А потом шайтан, спрятанный в заброшенном под гусеницы бронемашины бени аль-кальб рюкзаке, вырвался на свет в ослепительной вспышке взрыва — и больше он уже ничего не помнил…

Первым, что он увидел, когда пришел в себя, был свет. Ослепительно яркий — но в то же время от него странным образом не болели глаза. Он лежал на спине, а этот свет лился на него сверху, окутывая прозрачным ярким коконом и даря блаженство и покой. Он бы лежал так всю жизнь, но свет внезапно ушел, превратившись в желтый, засиженный мухами потолок. Он лежал на спине и смотрел в потолок, изучая каждую его трещинку, и у него возникало такое ощущение, что где-то он уже видел эту карту неведомого мира. Потом вдруг он услышал шаги рядом с собой, и над ним возникло лицо, бородатое и до боли знакомое. Лицо было испещрено морщинами, а от левого глаза на полщеки шел шрам.
— Субхана-Ллаху, он открыл глаза!
И все снова пропало в спасительной черни беспамятства.

Примерно через месяц Аббас в первый раз встал на ноги — неуверенно, чувствуя боль от каждого движения — но встал. Сделал шаг. Потом еще один.
Он был дома. Рядом были его мать, отец и брат. Сестры не было.
Выбор свой к тому времени он уже сделал.
Примерно через неделю после того, как он пришел в себя, отец привел в дом муллу. Этот мулла пришел в суннитское поселение совсем недавно, он пришел издалека, и раньше его здесь никто и никогда не видел.
Мулла был высоким, худым, с длинной темной, наполовину седой бородой и жесткими, черными, как речные голыши, глазами. Сопровождаемый отцом он встал на пороге комнаты, где лежал Аббас, и, как подобает правоверному, семь раз громко сказал:
— Асґалю-Ллаха-ль-ґАзыма, Раба-ль-ґарши-ль-ґазыми, ан йашфийа-кя.
— Аль-хамду ли Лляхи! — ответил на это отец. — Ля Иллахи Илля Ллаху Мохаммед Расуль Аллах!
Аббас в это время полусидел, опираясь на подушки, и мать сидела рядом и кормила его супом с ложечки. Твердую пищу он принимать пока не мог.
Увидев отца и муллу, мать немедленно поднялась, вытерла Аббасу лицо и вышла, опустив глаза, — женщина не имела права присутствовать при мужском разговоре, даже если это мать.
Мулла подошел поближе к кровати — и отец быстро подвинул ему стул, сам сел в ногах у Аббаса. Аббас заметил, что отец боится и уважает священнослужителя.
— Хвала Аллаху, что он в неизречимой мудрости своей оставил тебе жизнь. Ты мог принять достойную мученика шахаду и присоединиться к высшему обществу, но Великий внял молитвам твоего отца и матери твоей и оставил тебя на земле на радость умме и на страх врагам. Ты был сильно болен, но молитвы твоих родителей и всей уммы дошли до Аллаха, и он излечил тебя милостью своей.
Аббас перевел взгляд на отца.
— Твои друзья принесли тебя сюда, и мы не знали, жив ты или мертв. Иса-муаллим привел сведущего доктора, и он исцелил твои раны.
— Где мои друзья?
— Они ушли. Сказали, что их ждет дорога.
Ни одного из молодых федаинов уже не было в живых. Американский вертолет, видящий сквозь ночь, нашел их и выпустил в них ракету. Тем, что осталось, можно было наполнить коробку из-под обуви. 
А сообщил про федаинов американцам не кто иной, как Иса-муаллим, пришедший сюда из Саудовской Аравии, давнего друга Америки. Он увидел, что перед ним — пропащие люди, что они не готовы принять Аллаха в сердце своем, и в нем живет только Раис. Зачем жить людям, поклоняющимся тагуту, не признающим Аллаха и Книгу? Американцы сами поощряли обращение нового Ирака в ислам, и людям, пришедшим из Саудовской Аравии, тоже было выгодно сотрудничать с американцами, чтобы добить саддамовских партизан. А вот как добили — часть полегла, часть перешла на сторону власти, большая — присоединилась к джихаду — вот тогда интересы американцев и их ближневосточных друзей разошлись кардинально. 
И полилась кровь. 
Аббас посмотрел на муллу, неторопливо перебирающего потертые деревянные четки — такие обычно бывали только у нищих.
— Благодарю, Иса-муаллим.
— Благодари не меня, а Аллаха, ибо нет в мире такого, что свершалось бы не по воле его. Благодари своего отца — он твердо шел по пути джихада и не отступил от него, даже когда муртады схватили его, и Аллах решил вознаградить его, оставив ему то, что для него дороже всего на свете — тебя. Твой отец праведник, и воистину Аллах примет его шахаду, когда пожелает. Ты умеешь совершать намаз, чтобы возблагодарить Аллаха за свое чудесное спасение?
Аббас отрицательно покачал головой.
— Горе, горе тому государству, где забыли, как благодарить Всевышнего за день прожитый и день дарованный, ибо воистину это государство идет к своей погибели. Аллах даровал тебе спасение, а ты не знаешь, как поблагодарить его за это.
— Благодарить надо доктора.
Иса-муаллим покачал головой.
— Не ошибаешься ли ты? Ведь тебя привезли сюда едва живого, и доктор, что лечил тебя, сказал: я сделал все, что мог, остальное — в руках Аллаха. Твой отец может дать тебе свидетельство об этом. В этой стране долгие годы благодарили докторов, полицейских, военных. Благодарили тагута, целуя его карающую руку. В этой стране процветали ширк и ересь, а тагут посягнул на святые места так, как раньше он посягал на мусульман, их жизнь и имущество — и никто из мусульман не возроптал. А ведь сказано: «Мы отправили к каждой общине посланника: „Поклоняйтесь Аллаху и избегайте идола“». В этой стране говорили «Ля иллахи илла Ллаху» — но искали себе друзей-безбожников и коммунистов далеко, вместо того чтобы обратиться к правоверным, которые рядом. А сказано: «О, вы, которые уверовали! Не берите друзьями Моего и вашего врага. Вы обращаетесь к ним с любовью, а они уверовали в то, что пришло к вам из истины. Они изгоняют посланника и вас за то, что вы веруете в Аллаха, Господа вашего. Когда вы вышли бороться на пути Моем и искать Моего благословения, вы скрывали к ним любовь. А Я лучше знаю, что вы скрывали и что вы обнаруживали. Кто сделает это из вас, тот уже сбился с верной дороги». Разве вы не сбились с верной дороги, подчинившись тагуту и пойдя на нас войной?
— Но почему вы воевали против нас с американцами? — спросил Аббас.
— Мы не воевали против вас с американцами. Неверные дали нам нусру, и мы приняли ее, чтобы сохранить Два Святых Места от поругания их вашим безбожным Раисом. Мы приняли нусру и обратили ее против них же, и их хитрость ничто против нашей хитрости, потому что хитрят они и хитрит Аллах, а Аллах воистину лучший из хитрецов. Кяфиры дали нам нусру, и мы сокрушили безбожников-коммунистов, и на их земле, хвала Аллаху, немало обратились к истинной вере и встали на джихад. Кяфиры дали нам нусру, и мы создали полки и легионы тех, кто готов воевать на пути джихада. Кяфиры помогли нам сокрушить безбожный, коммунистический режим в Афганистане — и теперь там льется их кровь. Мы сохранили свою страну и приумножили богатства ее и народ ее, и содействовали одним кяфирам против других кяфиров — пусть безбожники и ненавистники Аллаха сталкиваются в битве и льют кровь друг друга, приближая тем самым торжество Халифата на нашей земле и на их земле тоже. Не про это ли сказано: «Когда же к ним прибыли их посланники с ясными знамениями, они кичились тем знанием, что было у них. И их поразило то, над чем они насмехались». И скажи — разве ваши друзья-безбожники помогли вам в трудную минуту? Где они теперь? Аллах поразил и их своим гневом и оставил их в убытке, ибо Аллах над всякой вещью мощен.
— Вы хорошо говорите, Иса-муаллим, — сказал, скрывая злость, Аббас, — но где были вы, где были правоверные, когда нас морили голодом? Когда убивали женщин и детей?
— Когда ваш тагут убивал женщин и детей? Мы молили Аллаха, чтобы он ниспослал вам свободу от тагута и знамение, и он послал вам это так, как пожелал. То, что вы, ваш народ и ваша земля претерпевают сейчас — это наказание за ширк и поклонение безбожным коммунистам. Но Аллах не зря оставил тебя в живых, когда ты и твои друзья напали на колонну, а американцев покарал смертью. В этом его ясная воля — ты еще нужен своей земле и своему народу. Аллах свершил дело, которому было суждено свершиться, дабы определенно погиб тот, кто погиб, и дабы определенно остался бы жить тот, кто останется в живых. Ты можешь помочь своей земле и своему народу.
— Как? У нас ничего нет.
Аббас закрыл глаза — видения вставали перед ним одно за другим помимо его воли. Вот остановившийся внедорожник — и хлещущий из него свинец, вырывающий из жизни то одного, то другого из них. Это предатели. Вот идущая по широкому столичному проспекту колонна машин светло-песчаного цвета с тонкими стволами орудий, развернутыми «елочкой». Это американцы. Вот длинная, бесконечно длинная колонна на шоссе, уходящем в Иорданию — большие грузовики, автомобили, обвешанные скарбом — никто не желает сражаться за свою землю и свой народ. Это иракцы.
Что же истинно, а что ложно в этом сошедшем с ума мире? Что они сделали не так, что потерпели столь тяжкое поражение? Разве может быть предателем весь народ — или предатели те, кто остался в меньшинстве?
— Что было тогда… у плотины? — спросил Аббас.
— Хвала Аллаху, кяфиры только убитыми потеряли семь человек и устрашились, несколько часов не решаясь войти в город, который некому было защищать. Ты вселил страх в сердца неверных, и воздастся тебе за это. А что касается того, что у вас ничего нет, — это не так, у вас есть все. Обратись к Аллаху, и он подскажет тебе, что ты должен делать, а любой правоверный поможет тебе, ведь ты каждому из них — брат. Сказано: «О те, которые уверовали! Когда вы сталкиваетесь с отрядом, то будьте стойки и многократно поминайте Аллаха, — быть может, вы преуспеете. Повинуйтесь Аллаху и Его Посланнику и не препирайтесь, а не то вы падете духом и лишитесь сил. Будьте терпеливы, ибо Аллах — с терпеливыми». Смири терпением грудь свою, как смирил твой отец — и ты увидишь, как безбожники побегут с земли Междуречья.
Иса-муаллим встал со своего места.
— Поправляйся. Немало молодых львов ждут, когда смогут пожать твою руку, ибо ты уже сделал то, что им сделать еще предстоит. Если каждый иракец убьет одного кяфира — хотя бы одного — земля Ирака станет свободной от оккупантов. Храни тебя Аллах!
Мулла коснулся его лба — и вышел.

Первым в кортеже шел бронетранспортер — украинский восьмиколесный БТР-4 оснащенный тридцатимиллиметровой пушкой и обваренный решетками. Он мог делать на шоссе девяносто километров в час, и остальным приходилось подстраиваться под темп его движения. Дальше растянулись несколько внедорожников и седанов, в числе которых был бронированный черный «Мерседес-600». Это была машина шейха, в которую он пригласил и бригадира.
Началось, когда колонна въезжала на мост, перекинутый через вади, сухое русло реки, наполненное водой только в сезон дождей. Огненная молния «Корнета-М», русского противотанкового ракетного комплекса, закупленного Турцией через третьи руки исключительно потому, что он был лучшим, — метнулась к растянутой на шоссе колонне. Следом, догоняя, метнулись еще три комка пламени — турецкие спецназовцы били наверняка. Уклониться от летящей на тебя со сверхзвуковой скоростью противотанковой невозможно — ракета клюнула в запыленный бок «Мерседеса» и лопнула сгустком адского пламени, мгновенно искорежив до неузнаваемости бронированную машину и превратив в пепел находящиеся внутри человеческие тела. Бронетранспортер, на котором была установлена система предупреждения об облучении лазером, начал тормозить, разворачивая в сторону опасности свою пушку, но тут тяжко громыхнуло, поддерживающие мост колонны окутались дымом и пламенем — и сооружение человеческих рук стало медленно оседать вниз, а по мосту кувыркались, падали вместе с ним вылетевшие на мост и не успевшие затормозить автомобили колонны, вперемешку военные и гражданские.
Капитан Абдалла Гуль откинул маскировочную сеть, под которой он укрывался, встал в полный рост. Демонстрируя полное презрение к опасности, он посмотрел на происходящее через бинокль. Потом махнул рукой.
— Уходим!
Склон зашевелился.

На склоне ничего не нашли, кроме лежек, опаленной травы, в нескольких сотнях метров за гребнем — следы от двух машин. Американских машин.

11 апреля 2014 года
Узбекистан, Самарканд
Бывшая в/ч 3662, 28-й отдельный специальный моторизованный батальон милиции МООП СССР, ныне — батальон особого назначения СНБ Узбекистана
Подполковник Рустем Рахимов

Узбекчилик (узбечность). 
Подразумевает правильное поведение в «традиционном» узбекском смысле. 
Традиционализм, махали — ни слова против основного мнения, отсутствие собственного мнения, стадность… 

Да, точно. Узбекчилик. Беда только в том, что терпение у людей не безгранично, и когда оно заканчивается — наступает такой узбекчилик, что можно и ноги не успеть унести…
А так — это хорошо, конечно, когда в стране узбекчилик. Порядок…
Сегодня у Рустема Алиевича Рахимова, подполковника Комитета национальной безопасности и командира батальона особого назначения, одного из самых главных людей по узбекчилику, в Самарканде был радостный день. Была свадьба. Аллах послал ему третью супругу — ту самую, что скромненько сидела у края богатого достархана и не смела поднять свои очаровательные, цвета спелого меда глаза. Видимо, боялась предстоящей брачной ночи. Рядом с Аминой сидела Карина, ее девятнадцатилетняя старшая сестра, непозволительно растолстевшая в последнее время и переставшая вызывать у подполковника вожделение своими формами. Наверное, она все-таки все Амине разъяснит, по-своему, по-женски.
Амине, кстати, было всего одиннадцать лет.
Поскольку подполковник Рахимов был человеком богатым, имел три дома, семь автомобилей и даже банковские счета в Астане и Москве — достархан он тоже накрыл богатый.
Достархан, кстати, накрыть — это тоже целое искусство. У подполковника Рахимова дом на окраине Самарканда был богатый, настоящий двухэтажный дворец с большим, огороженным садом — и поскольку гостей было много, под достархан пришлось занять весь двор. Для удобства во дворе расставили низкие столики хон-тахта, на них положили тонкие стеганые одеяла из верблюжьей шерсти — курпачи и уже на них положили обеденные скатерти, которые и называются достархан. На достархане уже расставили блюда.
Апрель — не слишком-то подходящий месяц для богатого стола, это тебе не осень, когда достархан изобилен даже у бедняка, но тут подполковник постарался. Дыни — настоящие, узбекские, по вкусу неотличимые от местных, доставили из Израиля, благо и там нашлось, кому их выращивать. Оттуда же привезли зелень. Специально для праздничного достархана закололи десять отращиваемых для богатых столов барашков: на жире и костях сварили острый суп-шурпу с курдючным жиром, мясо пошло на плов, да не простой, а местный, самаркандский — кстати, существует примерно сто рецептов этого поистине народного узбекского блюда. Повар родом из Сирии, работавший в одном из шикарных ресторанов столицы, наготовил целую гору различных восточных сладостей. Были фрукты и несколько видов чая, в том числе заправленный все тем же вездесущим жиром, как пили чай кочевники.
Свадьба прошла по традиции, на несколько минут на церемонию заскочил сам председатель СНБ всемогущий Рустам Иноятов — но надолго не задержался. Пожелав молодожену счастья и передав подарки: традиционный, от Комитета — национальный мужской халат чапан и современный, от руководства — ключи от новенького Mitsubishi Pajero, — покатил дальше по делам. Но и само присутствие на свадьбе Иноятова, пусть и минутное, стоило того — специально для этого сочетались не в Самарканде, куда Иноятов бы не поехал, — а в Ташкенте, в одной из центральных мечетей. После обряда, одарив муллу, — вернулись обратно…
Поскольку Рахимов был едва ли не главным в области по узбекчилику, если не считать начальника областного СНБ генерала Ойбека Кесенова и местного хокима Ташмирзы Какаева — на свадьбу приехали все местные баи и представители власти, а тот, кто не смог приехать, — прислал не один подарок, а два, второй — чаще всего пухлый конверт с деньгами, в качестве извинения. Но большинство — приехали. Первым, конечно же, стоит отметить Солтана Мурадова, заплывшего жиром бая, представителя Узпахтасоноат в Самарканде и области. Хлопок в Узбекистане был в чести и почете, он да газ были единственным предметом экспорта, и поэтому Мурадов был, наверное, даже богаче, чем Какаев, хотя ему много приходилось отдавать наверх, кушать-то все хотят. В отличие от всех остальных Мурадов не бросал украдкой жадные взгляды на висящих в полутьме на ветвях, мерзнущих, но стоически переносящих все это обнаженных девочек-школьниц, его они просто не интересовали. Вся область знала, что Мурадов предпочитает маленьких, не старше двенадцати-тринадцати лет бачат, которых забирает из крестьянских семей, и что в его доме у него их целый гарем.
Что поделаешь, у каждого свои вкусы, и не один он такой в Узбекистане.
Следом за ним сидел Какаев, уже готовый — учился в молодости в комсомольской школе и оттуда вернулся большим любителем водки, а следом за ним сидел Ахмед Берзенов. Этот персонаж был поинтереснее — один из местных баев, у него в собственности было три бывших колхоза, вместе с их работниками, которые теперь превратились в рабов, — но помимо этого он занимался кое-чем еще. Половина Узбекистана знала: если человек тебе должен и отдал за долг своего сына или дочь — свези их к Берзенову, и ты получишь за них свои деньги. Берзенов скупал молодых и здоровых рабов, без разницы какого пола, и куда-то отправлял их. Дело это было темное, и он предпочитал ни с кем по этому поводу не объясняться — зато отстегивал увеличенную вдвое дань и Какаеву, и Кесенову, и самому Рахимову, и Ахатову, начальнику областного УВД, и никогда не стонал, что дань непомерна, и не пытался увильнуть от ее уплаты — просто платил, и все. Судя по подарку, им преподнесенному, — новенький Mercedes G500 — он тоже в этой жизни не бедствовал.
Дальше сидел и Рамза Ахатов, начальник местного УВД и враг Рахимова, низенький, жилистый, в черных очках и с усами, кончики которых воинственно задирались вверх. Ахатов был врагом Рахимова хотя бы потому, что сам Рахимов начинал свою службу на трассе гаишником еще в советские времена и очень не хотел об этом вспоминать, а Ахатов знал это и постоянно напоминал. Милиция имела такой солидный источник денежных поступлений, как дороги и стоящие на них дорожные полицейские — и, тем не менее, Ахатов от жадности не упускал ни единой возможности заработать, то и дело норовя залезть своей ложкой в миску КНБ. Рахимов даже попытался сместить Ахатова, заставил одного из задержанных молодых дехкан написать в своих показаниях, что Ахатов — тайный сторонник Хизб-ут-тахрир и у него в доме висит портрет Тахира Юлдашева, и он говорил, что как только будет сигнал, он сам перейдет вместе со всем УВД на сторону исламистов. Это было самое страшное, что только можно было себе представить в современном Узбекистане, за такое люди умирали под пытками в застенках СНБ, но посланная в Ташкент «телега» обернулась тем, что его вызвал непосредственный начальник и вылил на него ушат дерьма, обозвав напоследок джалябом. Короче говоря — сто восьмой номер.
Видимо, у Ахатова наверху была мохнатая рука — да и удивляться было нечему, если предположить, сколько ему поступает только от дорожной полиции на карман и сколько он отстегивает наверх.
Еще дальше сидели директора некоторых оставшихся в Самарканде с советских времен предприятий, худо-бедно работающих. Не было только директора завода, собирающего японские микроавтобусы — он напрямую с Ташкентом работал, и его трогать было нельзя. Даже дань с него не брали.
За другими достарханами сидели в основном родственники, ближние и дальние, которых по случаю свадьбы необходимо было уважить, и жители его махалли. Как и во всех традиционных обществах, в узбекском твоей силой была сила клана или махалля, которая стоит за тобой. Восточный человек не может быть в одиночестве, он постоянно должен ощущать помощь и поддержку близких людей, пусть даже их и нет в данный момент рядом. Если с ним что-то случится — махалля не оставит его, всегда поможет — а он должен помогать ей, пока в силе. Тем более в Самарканде, где они сидят, как на пороховой бочке: в городе полно таджиков, а таджики — это исламисты и наркоторговцы, благо Афганистан под боком, и гражданскую войну, унесшую за сотню тысяч жизней, они у себя додумались учинить. Потому-то и был его батальон одним из самых боеспособных и хорошо оснащенных в КНБ, случись чего — он должен принять на себя первый удар.
Уже стемнело, слуги зажгли светильники, разбавившие черный бархат весенней ночи матовым, дрожащим светом, специально приглашенные им музыканты играли его любимую свадебную «Ёр-ёр», он мысленно подсчитал стоимость сегодняшних подарков: две автомашины-иномарки, арабский скакун, два дорогих ружья, конверты с деньгами — не один миллион сумов набирается. Если не больше. А за Амину он всего двести тысяч сумов заплатил, да подарил ее семье несколько ослов, которые его люди отняли у крестьян. Выгодное дело!
И сама Амина опять же… остается только надеяться, что она не растолстеет, как ее сестра…
А ведь с чего начинал! Простым гаишником на дороге, отец последние деньги отдал, чтобы купить ему эту должность. Учился в России, там его чуркой называли. Потом стоял на дороге, из десяти сумов девять отдавал начальству. Брали все, потому что брали не для себя — для начальства, а если не будешь брать — найдут другого, кто будет, только и всего. Хорошо, что познакомился в таджикской общине с человеком и умудрился ему услугу оказать — а тот, вернувшись на родину, не забыл. Сам он в СНБ перешел, как только Узбекистан независимость получил — ну и Рахимова за собой перетянул, потому что везде свои люди нужны, если хочешь продвигаться наверх — сколачивай из верных людей команду с самого низа, тогда будешь баем. Ну и Рахимов… понял, что надо делать, не зря три года на дороге отстоял…
Распаренный, умиротворенный, подполковник Рустем Рахимов сунул руку прямо в гору плова на блюде и, захватив солидную щепоть, отправил его в рот. Хорошо…
Меж гостей возникло какое-то замешательство, он не сразу это понял и заметил. А когда заметил — недовольно нахмурился. Между гостями пробирался, кланяясь на все стороны, Бахрам Параев, один из офицеров его части и даже не заместитель. Это было наглостью, даже если он явился с подарком, — все равно, должен был явиться его заместитель, а не офицер столь низкого ранга, капитан.
И кто вообще посмел отвлекать его от свадьбы!
— Простите, жаноб Рахимов… — униженно начал капитан, добравшись до хозяина достархана и молодожена, — но дело не терпит отлагательств…
— Что могло произойти такого, что ты осмелился потревожить меня в этот день?
— Жаноб подполковник, в казармах неспокойно…
А это еще что такое… 
— Говори внятно, сын осла, что ты мямлишь?! При чем здесь казармы?
— Солдаты волнуются, жаноб подполковник.
Рахимов, хоть и был немного навеселе — но все же сумел вспомнить, что жалованье солдатам на днях выдали.
— Им же выдали жалованье, что нужно этим несчастным?!
Неприятное предчувствие закрадывалось в душу.
— Жаноб подполковник, они говорят, что жаноб майор Кельдыбай изнасиловал одного из новых солдат.
Подполковник вытер жирные губы рукавом халата. Все то, о чем говорил этот несчастный, могло произойти в действительности — Кельдыбай был из глубинки, а там и не такое творится. Зато — беспредельно предан Президенту и ему. Но все равно — делать этого не следовало, если начнется бунт, да еще в специальных войсках СНБ, — обвинят его, разбираться не будут. Вышибут с работы, а на его место желающих с деньгами — масса. В Ташкенте за каждое назначение, за каждое перемещение получают деньги, и кадровиков хлебом не корми — дай кого-нибудь вышвырнуть с должности и выставить опустевшее место на аукцион. А начальство защищать не станет, обосрался — выкручивайся сам, как знаешь.
А в это время на территории воинской части, несмотря на ночь и уже наступившее время отбоя, горел свет, были включены даже прожектора. Часть солдат внимала страстному давату неизвестно откуда взявшегося муллы, для собрания использовали столовую. В столовой же, в углу несколько солдат избивали прикладами и ногами майора Кельдыбая. Оружейка уже давно была вскрыта, оружие было на руках у солдат, а большая группа солдат направилась в мехпарк заводить бронетранспортеры. 
Надо ехать…
Мановением руки Рахимов подозвал Карину.
— Я уеду на пару часов. Подготовь Амину к моему приезду.
— Да, мой господин, — покорно склонилась перед ним вторая жена.
Гости смотрели на него, но он ничего говорить не стал — в конце концов, он подполковник СНБ и не обязан отчитываться. Куда надо — туда и едет.
Вместе они вышли за ограду, прошли по темной улице и вышли в калитку за еще один забор, ограждающий уже всю территорию махалля. В темноте пофыркивал мотор большой, старой, но крепкой «Тойоты», матово светились плафоны в салоне. В машине был один водитель, из числа солдат, присланных, чтобы обслуживать КНБ. И снова сердце подполковника Рахимова кольнул шип непонятной тревоги.
Приехали быстро, тем более что ночью дороги пустынны, а «Тойота» может передвигаться с большой скоростью даже по сильно разбитым дорогам. На всей территории части горел свет, включены были прожектора, в темноте подполковник заметил шевеление. Он приехал сюда в том, в чем был, в халате — и только сейчас вспомнил о пистолете — но было уже поздно.
— Воистину, эти ишаки свихнулись! Держись рядом со мной.
— Слушаюсь, жаноб подполковник.
Стараясь выглядеть и держаться внушительно, подполковник зашагал к дверям штаба, завидев там нескольких солдат. Вооруженных — но и это его не насторожило.
— Ты что делаешь, кутарингесси джаляб?! — подполковник привычно ударил по лицу одного из солдат.
И тут что-то сверкнуло у него в голове, солдаты бросились к нему… он даже не успел удивиться. Потом милосердно навалилась тьма…

Подполковник Рахимов пришел в себя на плацу, рядом пыхтели моторами бронетранспортеры, светил прожектор и бились в висках исторгаемые мегафоном злобные, исполненные мятежа и вызова слова:
— Братья! Правоверные! Во имя Аллаха, милостивого и милосердного, хватит терпеть угнетенье и тиранию. Воистину, Аллаху ведомо все, что вы делаете! И ни один не избегнет встречи с ним! Когда вы придете и предстанете перед ним — что вы скажете ему? Что служили тагуту? Что карали правоверных только за то, что они уверовали в Единственного? А ведь сказано, что не велено веровать в тагута, и тому, кто нарушает законы шариата, мы приготовили огонь!
Подполковник узнал голос — это был голос местного имама, тихого, угодливого, лояльного…
— Нечестивцы долгие годы терзали узбекский народ, убивали правоверных, грабили крестьян, отнимая у них последнее. Вы были орудием в руках нечестивцев, и даже с вами они совершали такое, да покарает их тот, кто скор в расчете, что иначе, как смертью, нельзя расплатиться с ними за содеянное. Настало время сбросить оковы! Вы — армия Аллаха, а не армия тагута — так идите и скажите ему это!
Подполковник попытался высвободиться и понял, что он не только связан, но и привязан к чему-то за ноги. С ужасом понял — к бронетранспортеру. Его связали и привязали за ноги к бронетранспортеру.
Несколько человек подошли к нему, он не видел их лиц из-за темноты и пронзительного света прожекторов, но голос того из них, кто обратился к нему, он узнал.
— Ну что, Рахим-устаз, ма мегам, — сказал Рамза Ахатов, начальник местной полиции и смертельный враг Рахимова, — как тебе такой свадебный подарок? Может быть, и про него ты напишешь в Ташкент?!
И, разбежавшись, он изо всех сил ударил Рахимова сапогом в лицо. Хрустнуло, ослепительная вспышка боли разлилась по телу, мощной волной прошла по нему и вернулась обратно. Кровь залила лицо.
— Что делать с этим шакалом, Рамза-устаз? — спросил кто-то.
— Отвезем его обратно на свадьбу. Не будем терять времени, его у нас нет. Все нечестивцы собрались сегодня у него дома и напились запретного зелья, как свиньи, воистину, это не наша кара, это кара Аллаха, и не наша воля — но воля Аллаха!
— Аллаху акбар!
В темноте лязгнул передернутый автоматный затвор — и кто-то снова ударил его.

Через несколько минут два бронетранспортера, грузовик, набитый солдатами, и какой-то внедорожник с людьми, которых до этого здесь не видели, очень кстати оказавшийся у части, когда произошел такой харам, выкатились за ворота части. За головным бронетранспортером билось по асфальту тело еще живого подполковника Рахимова.

А тем временем — свадьба продолжалась, и оркестр продолжал наигрывать мелодичную «Ёр-ёр», и гости насыщались, переговаривались, жадно глядели на ждущих своей участи голых девочек, висящих на ветвях и умирающих от ночного холода. Они особо не заметили того, что хозяина и одного из гостей сейчас нет с ними, и гость сейчас приближается к махалле в десантном отсеке одного из бронетранспортеров, а за ним на тросе волочется по дороге тело еще живого молодожена — хозяина свадьбы.
Началось все внезапно. На улице кто-то предупредительно крикнул, но было уже поздно. Ребристый нос бронетранспортера снес внешние ворота, ведущие в махаллю, остановился, но взревел мотором и протиснулся внутрь, сминая машины и полосуя ночь светом фары-искателя. По машине открыли огонь из пистолетов и автоматов охранники гостей, с брони заговорили автоматы солдат — потом зашелся в нескончаемой яростной песне «ПКТ», сметя пулями все на своем пути. БТР пер напролом, за ним бежали солдаты, несчастные, забитые, неграмотные — они впервые получили возможность почувствовать себя настоящими мужчинами. И были полны решимостью воспользоваться этим на все сто.

Рамза Ахатов этой ночью сегодня рассчитался со всеми врагами. Со многими — лично. После того как свадьбу расстреляли с БТР — он ходил меж окровавленными телами с пистолетом и добивал тех, кто еще был жив.

Амина в эту ночь познала мужчину. А потом еще одного. И еще. К утру один из солдат, убедившись, что она не дышит, на всякий случай ткнул ей штыком под левую грудь и оттащил ее за ноги к небольшому оросительному каналу, куда и сбросил. Вода здесь издревле считалась символом достатка, самым большим признаком богатства был фонтан с павлинами. Но тут павлинов не полагалось, павлины были только у самых влиятельных баев и государственных чиновников, а воду было пить нельзя.

Утром Самарканд, еще вчера спокойный и мирный узбекский город, было не узнать. Во многих местах что-то горело, и черные столбы дыма подпирали небо, то тут, то там грохотали автоматы и пулеметы. На подходах к городу гремел бой — отряд из Службы безопасности президента, отрабатывая свои доллары, пытался прорваться в город, но его блокировали бронетранспортеры СНБ и полиции, и сейчас шел бой. По улицам на полной скорости, сигналя, проносились машины с зажженными фарами, из них высовывались люди, палили в воздух, кричали: «Аллах акбар!» Над зданием администрации — почти все стекла в нем были выбиты, мародеры до сих пор выносили вещи, на ступенях лежало чье-то тело какого-то чиновника, выкинутого из окна, — висел не бело-зелено-синий флаг республики Узбекистан, а черный, на котором было написано: «Нет бога, кроме Аллаха, и Мохаммед пророк его». Вечером стало известно, что полк, посланный на усмирение мятежа, взбунтовался и перешел на сторону мятежников.
Началось…

25 мая 2015 года
Бывшая Украина, Киев
Бывшее здание штаба КОВО
US Senior military adviser rear-admiral
Стивен Бьюсак
US NAVY SEAL

Украинская оккупационная администрация — простите, ошибся, здание командования миссии «Оливковая ветвь» — располагалась в здании бывшего штаба КОВО, Киевского особого военного округа, ликвидированного за ненадобностью, потому что территория Украины, де-юре ставшая, наконец, единой, де-факто стала ограничиваться территорией самого Киева, где властвовали американцы, дальновидно сохраняющие Украину и не дающие ее разорвать между Польшей и Румынией. В этом здании, где когда-то работал маршал Жуков, теперь сидели сразу два штаба — польский и американский, румынское военное представительство и часть служб гражданской миссии, остальные были разбросаны по разным министерским зданиям, потому что у украинцев с желанием работать были большие проблемы, а страной надо как-то было руководить. Все это напоминало… Афганистан середины восьмидесятых, хотя из тех, кто здесь работал, никто не мог провести такую параллель. Здесь работали даже в основном не американцы: литовцы, эстонцы, грузины, мексиканцы, даже иракцы. Это была кадровая политика США — на местах, в небольших странах, проявлявших особую сервильность, подбирался контингент из молодых людей, знающих английский язык и желающих получить гражданство США, чтобы покинуть свою страну и жить там, где истинная свобода и демократия. Их и направляют в столь опасные страны, как Украина, Ирак, Сомали, Йемен или Афганистан, Эй-стан. Отработал на «дядю Сэма» пять лет — получай свой паспорт и иди гамбургеры жарить. Погиб? Ну, что тут сказать. Всякое в жизни бывает. Take it easy.
Но среди тех, кто собрался сегодня в особом секторе американской военной миссии, в комнате, оборудованной в подвале и защищенной от всех видов прослушивания, — неамериканцев не было. Вообще.
«Героем дня» на совещании был контр-адмирал флота США Стивен Бьюсак, командующий Task force 145 — особой группой, которая действовала вначале в Ираке, где ей удалось выловить большинство из тех, кто был пропечатан на карточной колоде, а также дискредитировать и уничтожить Абу Мусаба Ас-Заркави, потом переключилась на Афганистан. Сейчас контр-адмирал Бьюсак временно находился в Коронадо, был отстранен от командования из-за тяжелых потерь, последовавших в результате вылазки в Пакистан. Хотя все понимали, что вины его в этом не было, никто и не думал, что пакистанские силы откроют по американцам огонь, — а они открыли, все равно кто-то должен был быть виновным, им и назначили контр-адмирала, впрочем, без взысканий. Это был старый и опытный морской волк, начинавший с самых низов в SEAL, прошедший все ступени карьеры от простого моряка до командующего седьмым спецотрядом. В Украину он прилетел секретным рейсом военно-транспортного самолета «С5М», посаженного в Борисполе, и не только он. С ним летело восемь штабных офицеров — планировщиков специальных операций и куча специального снаряжения. Если проект будет утвержден, оперативная группа будет переброшена в Украину в самый последний момент во избежание расшифровки.
Причина его прибытия понятна была даже дураку — недавно, в засаде на дороге, погиб заместитель госсекретаря США, польский генерал, командующий польскими силами, был тяжело ранен и впоследствии скончался руководитель гражданской администрации, тоже американец. Их убили русские террористы, возможно, им помогли и украинцы. Прибытие контр-адмирала Бьюсака означало вотум недоверия местному командованию, тем более что контр-адмирал был известен как сторонник жестких решений.
Вторым по старшинству был бригадный генерал Майкл Клибанофф, довольно молодой офицер, потомок русских эмигрантов, не забывший язык, начинал он в «Большой красной первой», дающей хороший старт для любого желающего служить офицера. Язык он не забыл, он говорил на прекрасном «старом» русском языке, чем заслужил ненависть нынешнего правительства Украины — обращение на русском языке к ним вызывало приступ лютой злобы к «клятым москаликам». Генерал Клибанофф, отслуживший здесь почти год, перспективы дальнейшего развития ситуации в стране оценивал весьма скептически и предлагал начать переговоры с повстанцами, предлагая отвести войска на линию Донца, освободив Луганскую, Харьковскую и Донецкую область. За это он пользовался ненавистью со стороны поляков, непониманием в Пентагоне — там его называли русским и немецким подпевалой, и значительной популярностью среди тех, кто призывал прекратить боевые действия и вступить в переговоры. Генерал Клибанофф отслужил здесь почти год и на второй оставаться не собирался.
Третьим был представитель ЦРУ Нат Пинкстон, специалист по борьбе с терроризмом, начинавший в Ираке. Здесь он, помимо прочего, командовал боевыми подразделениями ЦРУ — Special Activity Division, дивизион специальной активности. В них вербовали демобилизовавшихся офицеров и унтер-офицеров самых разных стран, в основном британцев и граждан стран Британского содружества, потому что в самих США нормальных, толковых офицеров перекупали частные охранные компании за двойное, а то и тройное, по сравнению с государственным, жалованье. Они проходили подготовку в специальных лагерях в странах Восточной Европы — ЦРУ арендовало и восстановило всю инфраструктуру бывшей Советской Армии из той, которая не была ранее арендована частниками, — сами закупали оружие и технику и начинали действовать. В отличие от армейских подразделений они действовали почти без какого-то контроля, им ставилось задание и называлась цена его решения. Это было то же самое, что и ЧВК, платили намного меньше, зато была положена бесплатная военная медицина и прикрытие на случай совершения действий, явно расходящихся с положениями ЕКВЮ, гаагской конвенции и других документов, регламентирующих современную войну. Нат Пинкстон, реально сильный специалист по антитеррору, постоянно собачился с поляками, с румынами — зато дело делал.
Четвертым был полковник Крис Пинни из РУМО, разведки министерства обороны США. Довольно неприметный даже на вид, низенький и очкастый, он координировал действия секторов HUMINT и ELINT в приграничной полосе и на территории России, граничащей с зоной проведения миротворческой операции. Ростовскую область он знал назубок, поэтому его участие в совещании было положительно необходимо.
Больше никого не пригласили — информация утекала, как в дырявое ведро, не приходилось сомневаться, что если позвать, к примеру, хоть одного поляка, — завтра же информация будет у русских. Поляки сдадут ее хотя бы за то, чтобы навредить американцам, возможно и за то, чтобы освободить собственных пленных, а то и просто за деньги. Сейчас, к пятнадцатому году, американцы уже начинали понимать, что созданная ими искусственно Ржечь Посполитая слишком велика, чтобы ее контролировать, или чтобы она следовала в фарватере американской политики. Когда началось  на Украине — они безо всяких согласований, только уведомив командование НАТО, вывели контингенты из всех зон миротворческих операций, резко обострив там обстановку. Теперь они вели собственную игру, им мешал Киев, и они даже были рады, что у русских империалистов находятся американские заложники. Да, если поляки узнают о планируемом — предательство неминуемо.
— Господа, — начал генерал Клибанофф, — прежде чем начать обсуждение, предлагаю посмотреть на терминале переданный нам русскими материал.
Офицеры столпились у гражданского, неподключенного к сети ноутбука, бригадный генерал скормил ему обычный DVD-диск.
— Как это передали? — спросил Бьюсак.
— Обычным образом. К посту на границе подбежал подросток, передал это одному из солдат и убежал.
— Его не пытались задержать?
— А смысл, сэр? Ему дали несколько долларов и попросили передать. Эти подростки там все время крутятся, торгуют самодельным спиртным, так называемым «самогоном», свежей едой и девочками. Пытались гонять — бесполезно.
На экране, на стуле, на фоне обычной кирпичной стены, неоштукатуренной и даже без обычного для русских экстремистов черно-желто-белого флага, сидел человек в форме армии США. Человек этот был по виду не ранен, под глазом был фингал.
— Я капитан американской армии Майкл Натаниэль Бейкер, личный номер один-пять-семь-один-девять-зеро-три-три-восемь, проходил службу в должности военного советника на территории Украины. Являюсь офицером первого батальона особого назначения Дельта, расквартированного в Форт Брэгге, США. Захвачен в плен двадцать второго мая пятнадцатого года в Донецке. Желаю быть обмененным на русских комбатантов, захваченных на территории Украины.
Запись прервалась.
Контр-адмирал покачал головой. Он видел подобные записи в Ираке — их прокручивали войскам, чтобы все знали, что их ждет в плену. Видел, как одному американскому солдату исламские экстремисты на камеру отрезали голову.
— Непохоже, чтобы к нему применялось серьезное насилие.
— Да, сэр. Мы считаем, что русские довольно лояльно относятся к нашим пленным и не применяют к ним насилие без необходимости. Это не Афганистан.
— Но гробов отсюда идет намного больше.
— Мы работали с экспертами из PSYOPS, сэр. По их заключению, русские чувствуют себя побеждающей стороной, поэтому они могут позволить себе великодушие по отношению к пленным. Кроме того, русские по складу характера не склонны к жестокости, они росли в цивилизованной стране…
— Что они хотят?
— Как обычно, сэр. Они назвали пятерых человек, которые сидят у войсковой безпеки во Львове. Их было восемь, но удалось живыми взять только пятерых. Их выдал внедренный в местное сопротивление агент. Пятеро — бывшие военнослужащие русской армии, еще один раньше служил в русской милиции, в ОМОНе, это что-то наподобие групп специального оружия и тактики в наших полицейских управлениях, сэр. Заброшены с территории России, задание — взорвать здание бургомистрата, убить бургомистра, убивать военнослужащих миротворческих сил, нападать на колонны и чекпойнты, организовывать вооруженное сопротивление, акты саботажа. Операция по их поимке, тщательно подготовленная, тем не менее прошла с жертвами, русские оказали отчаянное вооруженное сопротивление, взяли живыми только шестерых, одного поляки успели добить, прежде чем подоспели мы. Знаете, сэр, с поляками становится все сложнее и сложнее, они одержимы идеей тотальной войны, предлагают совершать в отместку за теракты акты геноцида, уничтожая целые населенные пункты. Мы пока держим их в узде, но в тех частях, где нет американских военных наблюдателей, творятся неслыханные вещи.
Контр-адмирал отмахнулся от сказанного — ему это было неинтересно, он приехал сюда не за этим.
— Мы можем получить пленных для обмена?
— Полагаю, что да, сэр, — осторожно ответил Клибанофф, — но поляки опять потребуют поставок. И значительных.
— Допустим. Это все, что требуют русские?
— Нет, сэр.
— А что же еще?
— Одну тысячу приборов типа Scorpion-75, новых. Пятьсот снайперских винтовок «Барретт-82», тоже новых, и по тысяче патронов к каждой.
— Термооптические прицелы… — усмехнулся контр-адмирал. — Губа не дура. И аппетиты… И как они это планируют все получить?
— Как обычно. Термооптические прицелы в самом Израиле, там у них очень сильные позиции. Есть данные, что даже несколько израильтян стали террористами и воюют на стороне русских. Что касается снайперских винтовок — они выставили это требование, заранее зная, что оно не будет выполнено. Мы не передаем им оружие, и они это знают. Взамен, наверное, попросят еще термооптику или обычные прицелы, или что-то из обмундирования. Раньше они просили намного меньше, сейчас, видимо, решили, что пленный для нас особо ценен.
— А если вывести из строя? С умом.
— Не думаю, что стоит это делать, сэр. Они проверяют — это раз, а термооптические приборы они заказывают в Израиле не первый раз, как-то раз мы им попытались предложить американские — отказались. Вероятно — агентура у них есть на самом производстве. Кроме того — у них есть и другие заложники, и стоит ли подвергать их жизнь опасности?
— А стоит ли подвергать опасности жизнь американских военнослужащих, передавая противнику столь совершенное вооружение?
— Сэр, не думаю, что это серьезная угроза. Все это применяется в основном против поляков и румын. Схема отработана. У нас рискуют только советники, но у них приказ — не участвовать лично в боевых действиях.
— И мои люди, — недовольно заметил Пинкстон.
— А сколько среди них американцев? — иронически спросил Клибанофф.
— Сколько заложников находится в руках русских?
— По нашим данным, около двадцати, — ответил Пинни, — все поляки, американец только один. Американцев они быстро меняют, а поляков не на что выменять.
— В таком случае, джентльмены, мы должны их освободить.
— То есть? — не понял Клибанофф.
— Это распоряжение адмирала Маллена. Никаких переговоров с русскими, если только для отвода глаз. Мы получили «добро» на нанесение ограниченного удара по позициям русских экстремистов на их территории и на освобождение заложников. Нечто в стиле операции «Пустыня-1», только на сей раз все должно пройти гладко. Мы учимся на своих ошибках.
— Позвольте, сэр… — возмущенно заговорил Клибанофф.
— Не позволю! — резко перебил его Бьюсак. — Достаточно! Мы достаточно поиграли в игры с русскими, теперь благодаря нам они вооружены и готовы к новым терактам. Погибли американские граждане, в том числе заместитель госсекретаря США, это не может оставаться без ответа! Объединенному комитету начальников штабов да и самому президенту надоели прятки с бандитами. Если они до сих пор не поняли, что такое Соединенные Штаты Америки, они умрут! И мы должны разработать план, как они это сделают!

Подобный резкий поворот в политике США на территории Украины стал следствием не только теракта в Киеве, совершенного неделю назад, — но и ультиматума, переданного таки в Вашингтон поляками. В Вашингтоне побывал со спешным неофициальным визитом польский кардинал, он-то и передал информацию тому, кому следует. Но американцы не знали одного — информация о готовящемся плане одновременно была передана двойному агенту, относительно которого поляки заведомо знали, что это — двойной агент. Так информация о предстоящей операции оказалась у русских. 
Зачем поляки это сделали? Просто они были умнее американцев. Польша расцветала в дни войны, большой европейской войны. В Первую мировую войну Польша приобрела Западную Украину и Западную Белоруссию, часть Литвы. Во Вторую — сам Сталин передал Польше значительную часть Германии, закрепил за ней выход на Балтику. Теперь полякам нужна была третья мировая война. Если американцы просто прилетят и освободят своих заложников — ничего не будет, только русские разозлятся, и станет намного хуже на Украине. А вот если заранее предупрежденные русские перебьют спасательную экспедицию американцев, все это покажут телеканалы, погибнут десятки, а то и сотни американских военнослужащих — тогда Америка будет загнана в угол. Она будет вынуждена или утереть плевок и смириться, автоматически лишившись статуса сверхдержавы, — или напасть на Россию. В Америке приближались выборы, недовольство республиканской дамочкой у руля страны было явственным и ощутимым, в этом случае проигрыш в этой партии делал президентские выборы практически безальтернативными, в Белый дом вселялся демократ, а демократы всегда выступали за разумную и взвешенную политику в отношении России. У руля сверхдержавы в данный момент была самая настоящая психопатка, она знала о России не больше того, что ей показывали по CNN, зато в администрации было сильно польское лобби, которое могло много чего интересного рассказать про вековую вину России перед цивилизованным миром. Таким образом, президент США не имел почти никакого выбора, кроме как отдать приказ об ударе возмездия по России. 
Что же касается войны США и России — Польша не сомневалась в ее итоге. В России была слабая, не контролирующая страну власть, корыстная и алчная, готовая в любой момент сбежать за границу. Такая власть ни за что не отдаст приказ об ответном ударе — да и чем его наносить, у России, по данным разведки, не более трех сотен боевых ракет с ядерными боевыми частями, все они будут уничтожены массированным неядерным первым ударом США. Был опустившийся, спившийся, вымирающий народ. Были мощные структуры исламского подполья, в том числе в Татарстане и в Башкортостане, — увидев, что государство рушится, они не преминут нанести удар, мстя за вековое угнетение. Остаются только русские экстремисты, да, их много в приграничье, но они ничто, за ними нет государства, и любая армия их быстро раздавит, как клопов. 
После этого встанет вопрос о дальнейшем будущем русских земель. Оставлять Россию единой нельзя, это понимали уже все в цивилизованном мире — нужно пресечь даже малейшую возможность возрождения единого государства-монстра. Сибирь могут взять американцы, она слабо заселена, там много полезных ископаемых и не будет партизанского сопротивления, скажем, до Уральских гор территория России будет занята американцами. Получится нечто вроде Великой Аляски. Кавказ можно будет отдать Турции, Польше он не нужен, там одни исламисты, вот пусть турки с ними и разбираются. Оставшиеся земли — а это вся европейская Россия до Урала, за исключением Кавказа, — может отойти только Польше, вернейшей союзнице США последнего времени. И тогда на месте Польши, Украины и европейской России возникнет Великая Речь Посполитая, одно из сильнейших государств мира, с собственным ядерным оружием и огромной армией. Ни Германия, ни Турция, ни кто другой уже не посмеют угрожать ТАКОЙ Польше. То, что не доделали их прадеды в XVII веке, посадив на русский трон польского короля, доделают они, в веке XXI, достойные наследники империи Ягеллонов, польских воевод Жолкевского и Сапеги, водивших гусарию на Русь под знаменем, освященным самим папой. Вековая угроза, вековечный враг и угнетатель Польши будет разрушен, и их потомки помянут их в песнях. 
Вот только и поляки, имеющие многовековой иезуитский опыт интриг, кое-что не предусмотрели в этой величайшей из них. Они рассчитывали на Америку как на сверхдержаву, как на мирового арбитра — а Америка уже не была таковой. Она не смогла бы оккупировать Сибирь, даже если бы захотела, — просто не хватило бы сил. Америка истратилась в безумных восточных походах, ослабла, изворовалась, ее армия разложилась, но, что самое страшное, разложилось и ее общество. Это было закономерно — нельзя пускать в мир заразу и не заразиться при этом самому. Мене, Текел, Фарес — уже прозвучало в Техасе, Америка доживала последние дни — вот только поляки этого не видели и не замечали. Это шло вразрез с их мечтой. 

15 июня 2015 года
Нуэво-Ларедо, Мексика
Штаб-сержант КМП США Грегори Нулан

Чтобы победить беспредельщиков, есть только один путь — надо сняться с тормозов самому.
Автор

Штаб-сержант КМП США Нулан два дня провел в соседнем с Техасом штате Нью-Мексико, на самой границе с Техасом. Все это время он ночевал в купленной им машине, питался тем, что покупал в больших супермаркетах — моллах. Все это время он не брился, отращивая небольшую, аккуратную бородку, которую каждый день подравнивал с помощью купленной машинки для стрижки волос. Морские пехотинцы и так не отличаются обилием волос на голове, а сейчас он и вовсе выбрил голову наголо, став непохож на самого себя.
Все оружие он пристрелял под себя, опробовав при различных режимах стрельбы; для того чтобы пострелять, он ездил на одно небольшое стрельбище, принадлежащее бывшему ганнери-сержанту морской пехоты США, там его ни о чем не спрашивали и даже не потребовали денег.
Еще в одном месте он заказал несколько деталей по своему эскизу, а в другом месте, в гараже, где готовят машины к соревнованиям и делают хот-роды с лоурайдерами, — ему эти детали поставили на свои места. Мексиканец, принимая деньги за эту работу, грязно ухмыльнулся — он-то знал, для чего обычно делают тайники в машине.
Там же он, воспользовавшись любезно предоставленным им станочным оборудованием, изготовил два глушителя на оба автомата. Глушители он изготовил просто, пользуясь схемой старых советских глушителей, какие им показывали на занятиях по изучению материальной части вероятного противника. Он взял два подходящих отрезка трубы, обработал их на токарном станке и нарезал по обеим сторонам резьбу. Далее он изготовил две крышки для глушителей, чтобы получилось нечто вроде пенала, закрывающегося с обеих сторон. В крышках он просверлил точно посередине два отверстия, в одном из них нарезал резьбу, в точности повторяющую резьбу, на какую болгары посадили пламегаситель. Дальше он купил некоторое количество показавшегося ему подходящим утеплительного материала для домов на Крайнем Севере, и из него, а также нескольких футов толстой сталистой проволоки, изготовил внутренности глушителя. Их он заготовил с запасом — такие вот пробки из толстого, мягкого материала, сильно похожего на резину, держат не более ста — ста двадцати выстрелов, после чего их надо менять. В гараже поняли, что он делает и для чего, но ничего не сказали, потому что был кризис, а в кризис не до принципиальности. А платил клиент хорошо…
Опробовал глушители он несколькими выстрелами в пустынной местности и остался недоволен — звук, издаваемый затвором автомата, был громче, чем звук выстрела. Чтобы иметь по-настоящему бесшумное оружие, он поехал в Альбукерк и купил там в магазине товаров outdoors — складной арбалет фирмы Norton с усилием натяжения девяносто фунтов и несколько пластиковых стрел к нему с различными охотничьими наконечниками. Опробовав покупку, остался доволен.
Оставалось только одно — права. Водительские права, которые американцу заменяют паспорт. Их он купил за восемьсот долларов в Финиксе, Аризона, проехав через целый штат ради этого. В этой же поездке он разложил оружие по тайникам, чтобы понять, как оно будет вести себя в дальней дороге…
В Финиксе произошел эпизод, который штаб-сержант счет забавным, — его попытались ограбить. Нет, не те, у кого он купил права, — совсем другие люди. Двое чернокожих бро, говорящие с акцентом, у одного из них был нож, большой тесак в стиле Рэмбо, а у второго кое-что поопаснее — пистолет. Чтобы не связываться с полицией, штаб-сержант все сделал тихо, сломав у одного из бро одну руку, а у второго — обе. Пистолет — дешевый китайский «Кольт-1911» — он вытер носовым платком, разобрал, выбросил по частям в разные мусорные баки.
Переходить границу он решил как можно дальше от Техаса, в Тихуане, городе на самом побережье Тихого океана — на всякий случай, кто-то в Техасе или в соседней Аризоне мог что-то знать. Лучше перестраховаться, чем потом расхлебывать.
Границу он перешел тихо и чисто, вечером в пятницу, когда один из двух пиков движения через границу — мексиканцы, имеющие вид на жительство и работающие в Калифорнии, садятся на машины и переходят границу, чтобы повидать живущих в Мексике родных. Длинная, в несколько миль, пробка на границе, злые, задерганные таможенники, которые все свои силы тратят на проверку тех, кто въезжает в Штаты, а не тех, кто выезжает из них. Что можно везти из Штатов… наркоту везут в обратном направлении, это каждый пацан знает, la frontera a la frontera… оружие — да и нехай везут, пусть там поубивают друг друга, работы меньше будет. Деньги… господи, да кому нужны эти крохи, пусть едут, и все.
С той стороны границы на него и вовсе не обратили внимания, там таможенники были, как сонные мухи… все схвачено, за все уплачено. Где деньгами, а где и пулями.
Добро пожаловать в Мексику!
Мексика отличалась от Калифорнии и вообще юга США — хотя с годами разница становилась все меньше и меньше. Вместо обычных Бургер Кингов и Макдоналдсов — какие-то забегаловки, у которых на вывеске сеньор в широкой и большой шляпе, хотя и Макдоналдсы есть, конечно. Много машин, но все машины предыдущего поколения, если новая — скорее всего наркомафиози. В США, когда основные производители меняют модельный ряд, а следом начинают менять машины обычные американцы — старые машины в основном уходят в Мексику, здесь на дорогах было много джипов и пикапов «золотого века», начала двухтысячных, которых в самой Америке становилось все меньше и меньше из-за дороговизны топлива. Здания в основном малоэтажные, не выше пяти этажей, раскрашенные во все цвета радуги — мексиканцы почему-то любят раскрашенные в яркий цвет здания. Есть и архитектура «времен испанского владычества», хотя в основном это новоделы, построенные по заказу богатых людей. Много уличных торговцев, чего нет в штатах, тут же, прямо на улице, меняют доллары. У менял есть и евро, крупные купюры, что совсем неудивительно. Вся наркомафия торгует в основном в евро и деньги старается хранить в евро, потому что самая большая купюра в США — сто долларов, а в Европе есть купюра в пятьсот евро и она очень удобна при наличных расчетах, куда удобнее, чем доллар, — а за товар здесь в основном рассчитываются наличкой, безнал идет только с давними клиентами и с очень крупными партиями — от нескольких сотен килограммов чистого кокаина. Тут же продают краденые мобильные телефоны, и тут же — если знать к кому подойти — можно купить любое оружие, хоть пулемет. Но если сунется кто левый — можно и пулю в брюхо получить. Или просто — расстаться с кошельком.
Людей много. Намного больше, чем в США, — штаб-сержант видел столько людей только во время каких-то праздников — а тут будний день, и все улицы полны. Люди веселые, одеты легко, бедно, в основном в светлое.
Много военных. По всей границе полиции нет, на полицейских машинах военные и в полицейских участках тоже военные, сами полицейские участки — как укрепления на линии Мажино. Это было сделано несколько лет назад — президент, придя к власти и пообещав бороться с наркомафией, разогнал всю полицию на севере, коррумпированную сверху донизу. Потом еще попытка революции произошла, окончательно расколов общество. В результате — все полицейские ушли теперь в наркомафиозные банды, значительно усилив их, а военные — кто продался, кто погиб, а кто-то честно вел безнадежную борьбу с большинством народа.  Военные все в масках, узнают — убьют, с автоматическим оружием, в основном новым — поставляет США по программе помощи. Передвигаются не на обычных полицейских машинах — а на «Хаммерах» и пикапах, в кузовах пикапов сделаны стойки, чтобы можно было стоять при движении и держаться, на некоторых пикапах есть пулеметы, на «Хаммерах» — и крупнокалиберные. «Хаммеры» все старые, «доиракские», просто девать было некуда — сюда и отдали. Большие группы военных передвигаются в бортовых грузовиках американского производства, с четвертого по шестой класс грузоподъемности, небронированных. На операции выезжают по сорок — пятьдесят человек, вооруженных до зубов. Проезжая один город, штаб-сержант видел мексиканских морских пехотинцев — маски, новенькие автоматы «М4А1» и ручные пулеметы «кольт», два русских «Урала», покрашенных в серый цвет, каким красят корабли. Они стояли у дороги, машины не проверяли, но за потоком наблюдали и выглядели настороженными. Блокпосты на дорогах — в самых неожиданных местах, но оборудованные плохо — иногда просто шлагбаум и пикап рядом.
Природа здесь напоминала северо-запад Эй-стана, сержанту удалось там побывать. Горы, покрытые лесом, речушки, довольно жарко.
Он ехал аккуратно и уверенно, не превышал скорость, никого не подрезал, не останавливался ни отлить, ни перекусить, не пытался никого обогнать и вообще никак не привлекал к себе внимания. Он вступил на территорию, занятую противником, и отлично знал правила пребывания на ней. Привлек внимание — смерть!

Так получилось, что Зетас — Los Zetas — изначально были несколько необычной группировкой, сильно отличающейся от всех остальных. Все остальные картели росли двумя путями. Либо как разгромленный картель Гольфо, картель Залива — из организации контрабандистов, сначала контрабандой возивших спиртное, потом нелегальных мигрантов, потом переключившиеся на наркотики. Либо — картель Синалоа — как организация крестьян, выращивавших в горах марихуану, а потом спустившихся с гор — ведь кто-то же должен был организовывать транзит, давать деньги в долг под будущий урожай… лидеров давала сама среда, просто кто-то так и оставался копаться к земле, а кто-то становился чем-то большим.
Зетас была организацией совершенно нового типа, это была организация бывших полицейских и военных, в основном военных из специальных отрядов. Они не умели ни выращивать наркотики, ни договариваться с колумбийцами о поставках, у них не было денег, и все, что они умели, — это убивать, но убивать они умели лучше всех в Мексике. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы подмять под себя обезглавленный картель Гольфо со всеми его территориями, связями, налаженными контактами, вложенными деньгами. Этого оказалось достаточно, чтобы дестабилизировать весь север Мексики. Этого оказалось достаточно, чтобы стать серьезной угрозой для правительства. Этого оказалось достаточно, чтобы «приватизировать» мексиканский национализм. Этого оказалось достаточно, чтобы вплотную подойти к созданию собственного государства — вопрос был лишь в том, будет ли Република дель Норте только лишь Северной Мексикой — или она включит в себя и южные штаты США. Вот чего можно добиться, если уметь убивать и делать это не раздумывая, если наводить страх на своих врагов, если отрезать руки, ноги, головы, если четвертовать и сжигать заживо.
И в нашем мире есть место для средневековой дикости. Более того — чем дальше, тем наш мир уязвимее перед людьми, просто умеющими убивать.
Но убивать — надо и в самом деле хорошо.
Чтобы поддерживать себя в форме, мексиканские Зетас — единственные из всех бандитов — тренировались. Конечно, это совсем не было похоже на тренировки армейского или полицейского спецназа, с которого и начинались Зетас. Когда в рядах Зетас было несколько сотен человек — они и впрямь тренировались, как надо, потому что все они были выходцами из одной и той же среды и отчетливо понимали, что их жизнь зависит от их боевой подготовки. Но сейчас в Зетас состояло уже несколько десятков тысяч боевиков, в эту организацию теперь входили и уголовники, и беглые из США, и просто мексиканские гопники из бедных, трущобных кварталов — о настоящих тренировках теперь не могло быть и речи. Тем не менее — боссы федерального уровня требовали определенного уровня подготовки от боссов регионального уровня, а боссы регионального уровня требовали того же от командиров подчиненных им банд. Поэтому сегодня и Мигелито и Альфредо, и Хосе ехали на «бабахинг».
Бабахинг — а по-другому и не назвать. На стрельбище нормальном они экономили — какой смысл платить да еще красоваться при людях «палеными» стволами? Кроссы бегать… увольте, это не для них. Среди мексиканцев много толстяков, тут играет роль и обжорство, и сама мексиканская кухня — бедняцкая, очень сытная. Просто выезжали на нескольких машинах в укромное место, там пили пиво, потом по этим банкам пивным и стреляли. И по другим, какие найдут. Хосе помнил, что как-то раз они наткнулись на парочку, которая трахалась в старом фургоне, и ради смеха ее расстреляли. В Мексике человеческая жизнь ценилась очень низко, смерть была везде и повсюду, для многих жизнь была немногим лучше смерти, и смерть делилась на хорошую и плохую. Хорошая — мгновенная, от пуль, такую показывают в новостях — продырявленная, с разбитым лобовым стеклом машина, и гильзы на асфальте с цифрами около каждой. И плохая — это когда ты попадешь в руки конкурирующей банды и тебя потом найдут в одном месте, а твою голову, кисти рук и член — в другом. Или ты повстречаешься с типом с газовой горелкой, который никуда не торопится. В общем, можно сказать, что той парочке еще повезло. Верней, парню повезло, его-то сразу расстреляли.
Примерно в девять часов дня парень по имени Альфредо проснулся в квартирке, которую он снимал по дешевке в дурном районе, от того, что прямо в рожу били солнечные лучи и спать было невозможно. Проснулся он один — девица, которую он подснял вчера, уже ушла. Он даже не помнил, как ее зовут… да и какая разница… просто шлюха, которая не смогла снять богатого американского папика и решила трахнуться для души. Альфредо имел дело с такими, и поэтому первым делом он добрался до своих штанов и проверил карманы. Пачка песо — скорее всего, не пачка, а смятый комок — была цела, и это было хорошо. Девочка явно знала, у кого не стоит воровать деньги, кто может потом найти и вывернуть наизнанку. Но даже если бы она их и украла — Альфредо вряд ли бы стал ее искать, денег было не так-то и много, чтобы тратить время из-за них и из-за какой-то puta. Так, если на пути еще попадется…
В квартирке, которую снимал Альфредо, была большая комната-студия, была маленькая кухонька, на которой не было даже холодильника, была душевая, в которой мог поместиться ты, телка, которую ты снял, и больше никого, сортир — и все. Больше в квартире ничего не было. Несколько минут Альфредо стоял под холодным душем, потом поперся на кухню и обнаружил, что, кроме недоеденной кукурузной лепешки и банки пива (теплого), больше ничего из съестного на кухне не было. А жрать хотелось.
Делать было нечего — Альфредо отломил кусок от лепешки, сунул в рот, открыл банку, запил… так противно, что чуть не вырвало. Теплое пиво… скисло, что ли. Гадость какая. Решив, что лепешку можно съесть и всухомятку, Альфредо вылил пиво в сортир, пустую банку тоже в сортире бросил и пошел в комнату одеваться и одновременно есть. Когда он доедал последний кусок лепешки, зазвонил сотовый телефон.
— Ну? — спросил он.
— Не запряг. Ты готов?
Альфредо попытался вспомнить, что сегодня — разборка, надо груз перевезти или еще что… или полицейского пришибить надо, и не вспомнил.
— То есть?
— Ты чо, все мозги пропыжал? Сегодня стрелять едем, въехал?
— А?
— Бэ! Вчера говорили! Отрывай свою задницу, я тебя на углу жду через пятнадцать минут. Тачка моя, понял?
Только сейчас Альфредо что-то смутно вспомнил… втюхивали им вчера что-то, было.
— Э… Брат, пожрать прихвати, а? Голодный, как волк.
Трубка донесла короткий смешок.
— Будет тебе пожрать. Давай — мухой!
Болела башка…
Альфредо, бросив телефон на кровать, полез под нее и вытащил свою сумку — как и любой бандит, он не особо-то скрывался. В сумке был автомат «АК» румынского производства, который он купил давным-давно за шестьсот американских долларов, два пистолета — «глок» и «кольт» и обрез. «Глок» он снял с трупа убитого им пистолерос конкурирующей банды, «кольт» ему подарили, откуда взялся обрез — он не мог припомнить. Еще у него, как и у всех в округе, был схрон за городом, там лежал еще один «калашников» — на всякий случай. Примерно прикинув, Альфредо отправил «кольт» и обрез обратно под кровать, «Глок» засунул за пояс, прикрыв легкой ветровкой, — было жарко, но делать было нечего. Сумку с автоматом повесил на плечо… патронов там было немного, но, наверное, дадут. В последнее время патроны закупались оптом, в основном русские, очень дешевые, стреляй — не хочу. Даже многие гринго стреляли русскими патронами, хотя они-то куда побогаче будут.
Закрыв дверь пинком, Альфредо прошел по коридору, вышел на лестницу — она тут была вне здания, такая, как в нормальных зданиях пожарные лестницы бывают. По ней он стал спускаться на заплеванную улицу — Хосе ждать не любит.
А жрать все же хотелось. Аж в животе урчит.
На выходе из переулка на улицу стоял черный «Шевроле Тахо», на него он не обратил внимания — стоит машина и стоит. Голова болела.

А из «Шевроле Тахо» на молодого мексиканца смотрел штаб-сержант Корпуса морской пехоты США Грегори Нулан. Мексиканец был одет вычурно и довольно бедно — одни джинсы с какими-то разноцветными кожаными вставками чего стоили. На нем были эти джинсы, майка и ветровка без рукавов, на бицепсе можно было увидеть вытатуированную букву Z. Зетас! Эта наглая демонстрация принадлежности к бандформированиям здесь воспринималась как норма, более того — не будет ошибкой сказать, что до половины населения, если и не поддерживали Зетас прямо — то, по крайней мере, относились к ним с сочувствием и не желали помогать правительству в борьбе с ними. Правительство было чужим, там все продались гринго и местным олигархам, а Зетас были своими — парнями из бедных районов, отстаивающими право жить, как им хочется, с оружием в руках. В конце концов — что они, мексиканцы, видели хорошего от гринго, и что с того, что Зетас поставляют туда наркотики, от которых все травятся? Пусть травятся.
Сержант смотрел на убийцу своего брата без злобы и без ненависти, он давно перегорел уже там, в Эй-стане, и теперь просто думал — убить его сейчас или продолжать следить? Пока все шло хорошо — но это только пока. Он был в чужой стране, во враждебном окружении, пока все шло гладко — но в любой момент все могло пойти кувырком. Это он тоже усвоил в Эй-стане — если все идет гладко, это не значит, что ровно через секунду ты не окажешься в полном дерьме. The shit come back quick…
Как он выследил Альфредо? Да очень просто — проще некуда. Все-таки в Эй-стане, потому что его группе приходилось часто работать с офицерами разведотдела и по заданиям разведотдела, он набрался кое-какого опыта по части разведки и выслеживания противника. Приехав в Мексику, он снял место на стоянке и там поставил «Шевроле Тахо», выбрав нормальную стоянку, чтобы не угнали, да еще и пару проводов унес с собой. Потом арендовал еще одну машину — «Джип Рэнглер», обычная машина, которую арендуют отдыхающие американцы. Другая машина нужна была потому, что на черных «Тахо» и «Субурбанах» часто ездили federales, мексиканская федеральная полиция. Американцев здесь было много. Бандиты старались их не трогать, потому что от туристической индустрии тоже шли какие-то деньги, и американцы были потребителями их кокаина — короче, американцы были вне игры. Еще он купил цветастую гавайскую рубаху и часы «Ролекс» за сорок долларов с рук. В таком наряде он стал шататься по злачным местам города, снимать шлюх и трахать их, угощать людей выпивкой, в общем, он делал все, что обычно делают американцы на отдыхе. Мужикам нужно место, чтобы оттянуться, вырваться из политкорректной паутины — а Сьюдад-Хуарес был именно таким местом. Бандиты Зетас, которые убили его брата, ни от кого особо не скрывались — им просто не приходило в голову, что кто-то будет терпеливо и целенаправленно выслеживать их, и не для того, чтобы сдать в полицию или ФБР, а для того, чтобы убить. Так, на пятый день он увидел в баре одного из тех, кого показал ему на фотографии шериф, а на восьмой день он знал всех их. Оставалось только решить, кого и как он убьет — и решать надо было сейчас. А решить было не так-то просто, тем более что сержант не хотел, чтобы пострадал кто-то посторонний, кто не имеет отношения к делу между ним и этими тремя парнями.
Так ничего и не решив, сержант проследил взглядом за мексиканцем со спортивной сумкой, увидел, как он садится в пикап. Аккуратно тронул машину следом…

Пикап — «Додж Рэм» старой модели, настоящий, с движком 5.7 HEMI V8, с кабиной «Мега-Кеб», а не то дерьмо, что сейчас продают, с форсированной шестеркой — остановился на мгновение прямо в потоке; Альфредо залез на переднее сиденье, и машина тронулась. Все те водители, которым пришлось подождать, пока Альфредо залезет в машину, делали это без малейших признаков гнева и недовольства — отлично знали, кто может позволить себе такую машину, когда бензин уже шесть с половиной баксов за галлон, и что эти люди могут сделать с недовольными. Сам же Альфредо, который пока не заработал на такую машину, даже угнанную и подержанную, развалился на роскошном кожаном сиденье, бросив сумку под ноги. Места здесь было столько, что, потеснившись, можно было бы и вдвоем сидеть, играла музыка — но не наркобаллады, которые поднадоели, а какие-то марьячос.
Потом он заметил большой, со следами жира, пакет на коврике на передней панели и жадно схватил его.
— Энчиладос!
— Оставь нам, мы тоже жрать хотим!
— Я больше вас хочу! — сообщил Альфредо с набитым ртом. — Со вчерашнего дня крошки во рту не было.
— Как тебе та телка? — спросил Хосе.
— Какая?
— Ну, с которой ты вчера ушел?
— Не помню, — сообщил Альфредо, вызвав приступ хохота на заднем сиденье. У этой модели «Доджа» кабина «Мега-Кеб» была просторнее, чем «Кинг-Кеб» у стандартных пикапов и расстоянию между передними и задними сиденья мог позавидовать «Мерседес». Гринго не любят ни в чем себя ограничивать.
— Как, ты не помнишь Марию? Как же ты ее забыл? Это вот ты какой — трахнул и забыл?
— Марию? — тупо спросил Альфредо.
— Ну да, Марию. Ты ведь с ней вчера ушел? Она говорила, что ты милый парень, и была, по-моему, не против. Или ты так был пьян?
Марией звали певичку из того кабака, где они обычно собирались. Альфредо по молодости лет был в нее влюблен, но ни на что не осмеливался — Мария, если и шла с кем-то — так с теми, у кого есть деньги, настоящие деньги.
— Поклянись Девой Марией! — выпалил Альфредо.
— Вот еще. Не буду я клясться Девой Марией, когда разговор идет о таком разврате.
На заднем сиденье уже ржали во весь голос, не стесняясь.
— Ублюдки… — пробормотал Альфредо, жуя энчиладос.
— Чего? К тебе с добром, а ты…
— Пригласишь на свадьбу? — спросили с заднего сиденья.
— Да пошли вы все! — Альфредо был красный, как рак.
— Эй, оставь пожрать и нам.
Все это было так интересно, что никто не догадался посмотреть в зеркало заднего вида, никто не увидел движущийся за ними черный внедорожник, аккуратно держащийся в паре машин за ними.

Встретились они ровно там, где и прошлый раз, — в горах. Там была площадка для посадки легкомоторных самолетов, ее засветили и погиб от пуль федералес один хороший парень, а его брат потом убил трех копов и тоже был убит. Как бы то ни было — площадку эту знали, и самолеты здесь сажать было нельзя, а вот пострелять — запросто можно. Именно этим сейчас и собирались заняться тридцать с лишним молодых мексиканцев, которые приехали сюда на девяти машинах. На всех у них было триста одиннадцать лет отсидки, больше пятидесяти стволов и больше трехсот трупов.
Возглавлял их группу Варгас, жесткий и сильный мужик, пришедший из полиции. Но не из мексиканской — а из сальвадорской, а там знают толк, что в оружии, что в насилии. В Сальвадоре больше десяти лет шла гражданская война, от пуль и под пытками погибли десятки тысяч, сейчас в этой стране был мир — но те, кто не могут без войны расползлись по всей Латинской Америке искать себе подходящее занятие. Варгас и нашел — в Мексике.
— Так, сеньориты, заряжаемся, — зычным голосом сказал он, — пока я пойду и выставлю мишени. Сейчас посмотрим, умеете ли вы держать в руках ваши игрушки.
— У меня игрушка только одна! И пара железных яиц к ней в придачу! — громко пошутил кто-то, и все заржали.
— И раздолбанное очко, — негромко сказал кто-то, негромко, потому что в этом коллективе за неудачную шутку можно получить пулю в лоб, не отходя, как говорится, от кассы.
Выставили несколько банок, которые привезли с собой, на самом краю вырубленной под посадочную полосу поляны. Несколько Зетас, в том числе и Альфредо, снарядив автоматы, вышли на огневую.
— Стрелять только по своей мишени, по чужим найдется кому стрелять. И как попали — туда не бегите, если не хотите, чтобы вам прострелили задницу.
— Так точно, команданте! — пошутил кто-то.
— И пасти свои заткните! — неизвестно отчего взъярился Варгас. — Огонь!

Мексиканцы кое-что не предусмотрели — к посадочной полосе вела только одна дорога, и с нее было не свернуть. В узком месте, где машину сразу и не видно, он поставил поперек дороги «Тахо», заминировать его было нечем, поэтому он просто поставил машину поперек дороги, рассчитав, что, кто поедет на скорости, тот не успеет затормозить и вмажется. Вдалеке глухие очереди «калашниковых» переплетались с треском «М16», создавая атмосферу, хорошо знакомую по Эй-стану, — вот только друзей там совсем не было, он был один. Он предполагал, что там его встретит огонь как минимум пары десятков стволов — даже в Эй-стане такого не было, там всегда кто-то прикрывал твою спину, и как бы тебе не было хреново — на помощь своего бадди ты всегда мог рассчитывать. Штаб-сержант Нулан знал, что может случиться так, что в течение ближайших часов его убьют, но относился к этому спокойно. В Эй-стане они так часто бросали свои жизни на чашу весов судьбы, что «еще один раз» не воспринимался как нечто экстраординарное. Просто еще один бой, где кто-то выживет, а кто-то умрет…
Снайперскую винтовку он вынул из чехла и повесил себе за плечо, с собой он взял два полных магазина на двадцать и еще один был в самой винтовке. На автомат — длинный — он навернул глушитель, предварительно сняв пламегаситель и сунув в карман. Револьвер со спиленным курком он сунул в карман, а «беретту» с закрепленным на ней глушителем — засунул за пояс, с новым замком ее можно было так носить, очень удобно. Остальное оставил в машине — не было ни смысла, ни возможностей тащить это. Подумал про ночной прицел… но решил, что справится до темноты, и тоже оставил его в машине. Бронежилет — «Секонд Чанс» — был на нем, совсем не факт, что он остановит бронебойную пулю «калашникова», какими были вооружены талибы, — но хоть что-то.
Продвигаясь параллельно дороге, но прикрываясь растительностью, он вышел на пост. Пост представлял собой пикап «Тойота» и двоих молодых людей с ружьем и автоматом калашникова, они сидели в кузове и весело о чем-то переговаривались, даже не наблюдая за окружающей обстановкой, выставили пост из двух дураков на дороге, и этим меры предосторожности ограничились. Штаб-сержант наблюдал за ними минут десять, пытаясь понять, есть ли у них связь с основными силами бандитов и есть ли второй уровень прикрытия — группа, наблюдающая за первой, а когда понял, что нет, — поднял автомат.
Двое бандитов умерли мгновенно, так и не поняв, что происходит. Глушитель на автомате работал хорошо, а вот сам автомат был шумным — лязг затвора был слышнее выстрелов, не то что на «М4». Но работает — и хорошо.
Выждав еще немного, он спустился к дороге — дорога проходила как бы в ложбинке, для обстрела почти идеально. Бандиты лежали в кузове пикапа, оттуда тянуло кровью и дерьмом. Мельком взглянув — мертвы, недаром он купил охотничьи  патроны, запрещенные для военного применения, штаб-сержант взял их оружие и забросил куда подальше. Потом сунулся в кабину, снял машину со стояночного тормоза, повернул руль и вытолкал ее так, чтобы машина перекрывала дорогу. Этого будет достаточно.
Закончив с машиной, он прислушался. Стрельба то затихала, то вспыхивала вновь, били и одиночными, и очередями. С катушек, что ли, съехали…
К взлетно-посадочной он выбрался примерно через десять минут — просто приходилось идти тихо и осторожно — и сразу понял, что происходит. Бандиты выбрались пострелять, пятеро стояли на чем-то, напоминающем огневой рубеж, и палили вдаль, по мишеням. Остальные — стояли и подбадривали стрелков, причем стояли плотной группой. Никто, кто прошел хоть одну горячую точку, — не стал бы так стоять, не стал бы вообще стоять спиной к лесу, не выставив даже наблюдение. Хотя бы одного человека! Хоть один человек с оружием, стоящий и внимательно смотрящий в противоположную сторону, мог либо сильно усложнить задачу штаб-сержанта, либо сделать ее выполнение невозможным. Один крик, один выстрел — все! Он один против двух, а то и трех десятков стволов, хоть одна пуля из того шквала, что будет беспорядочно поливать лес, найдет свою цель. Они называли это «Дабл-Майк», ММ, Mad Minute — шквал огня из всех огневых средств группы в район контакта с противником. После «Дабл-Майк» пейзаж перед группой начинает походить на пейзаж Таравы или Иводзимы после высадки на них дивизии морской пехоты. Он видел это — но он видел это с правильной стороны ствола и не хотел увидеть это с другой. Здесь же… хоть у него и не было ни одной гранаты — сейчас будет настоящая ММ…

— Эй, парень! Ты держишь ствол, как я — свой член!
— Свой — чего? Он у тебя еще остался?
Немного постреляв, Альфредо отошел в сторону, полез в машину в поисках жестянки с пивом. В машине бухала музыка, так что стекла дрожали — ублюдочный гангста-рэп, рэп ниггеров, который все на словах презирали, но частенько слушали. В салоне холодильника не было — но на американских машинах перчаточный ящик чаще всего имеет функцию холодильника, он сунулся туда и вытащил большую банку «Буда», Дева Мария, настоящего американского «Буда»! В уши назойливо долбился ниггерский рэп, он пропустил тот момент, совсем недалеко раздался негромкий, но жуткий лязг, и только тогда, когда от стрелковой линии заорали, — он понял, что что-то не так. Наверное, кто-то отстрелил себе ногу… или яйца. Альфредо повернулся — прямо с банкой «Буда» в руках и увидел, что все лежат.   Там стоял Гонсало с автоматом, он тупо пялился на него, а он — на Гонсало, а потом упал и Гонсало, как будто его со всей силы пнули в грудь…

Эффект неожиданности штаб-сержант Нулан использовал на все сто процентов. У него с Эй-стана было очень редкое в США и ценное умение — он умел точно стрелять из «АК» автоматическим огнем. Американцы не стреляют автоматическим огнем, на стандартной модификации «М16А2» есть режим огня по три выстрела, а автоматического нет вовсе. Дело все в том, что, если отстрелять три-четыре магазина из «М4» автоматическим огнем — задержка почти что неминуема, а из «АК», особенно старых моделей, можно выпустить без сбоев пятнадцать — двадцать магазинов, что талибы и делали. Действуя в местностях, контролируемых талибами, сержант и его группа были вооружены автоматами Калашникова и научились бить из них непрерывным огнем и так, что автомат «не гулял» в руках. Это сложно было сделать, но при сноровке и достаточной физической силе такие фокусы можно было проделывать даже с М240. Вот именно это и сделал сейчас сержант — высадил в бандитов весь магазин одной очередью.
В первые же несколько секунд боя мексиканцы понесли критические потери — из тех, кто стоял и смотрел, двенадцать стоявших толпой человек были убиты или тяжело ранены, автоматный огонь смел с ног троих из пятерых стрелявших. Возможно, сержант завалил бы разом и остальных, но Варгас, оставшийся цел и невредим, потому что стоял чуть на отшибе от остальной толпы, дико крикнул: «Ложись!», и оставшиеся в живых метнулись за машины. Только две из них, кстати, были поставлены так, чтобы можно было быстро выехать на дорогу, остальные мешали друг другу. А еще через несколько секунд стало невозможно выехать и на этих, потому что сержант, сменив магазин, несколькими выстрелами прострелил передние шины и моторные отсеки машин, блокировав возможный прорыв к дороге. Еще одним выстрелом он сбил неосторожно высунувшегося из-за борта пикапа боевика Зетас.
Все! Все, что он мог в первые секунды, он сделал, на сто один процент. Теперь главное — не потерять темп, если даже те, кто остался в живых, скоординируют свои действия, ему конец. Уйдут в лес, потом зажмут с двух сторон — и все.

Альфредо так и упал у машины — с банкой пива в руке, у него не было даже пистолета — автомат он бросил в багажник машины, постреляв — и теперь до него надо было добраться, а потом снарядить магазин, потому что все снаряженные он выпустил по этим проклятым банкам, мать их так! И пистолета у него не было, он оставил его в сумке, а сумку — в машине. До машины — пятнадцать метров, но под огнем эта сумка могла с таким же успехом быть на Луне.
— Хосе! Мигель! — крикнул он.
Вместо ответа из леса снова раздались выстрелы — теперь уже громкие, отрывистые, одиночные. Бил снайпер.

Опустив автомат — он повис на ремне, на груди, — сержант потянул из-за спины снайперскую винтовку, одновременно смещаясь влево, но не бегом, а шагом — нельзя делать резкие движения, резкие движения всегда бросаются в глаза. Теперь надо было аккуратно выбрать остальных, причем постоянно давить на них, не допуская того, чтобы они собрались вместе, каким-то образом договорились, скоординировались.
Очередь протарахтела много левее и выше, видимо, стрелок стрелял просто для того, чтобы сделать хоть что-то и напомнить себе самому, что он еще жив, — сержант видел подобные вещи в Эй-стане. Он ответил выстрелом из снайперской винтовки примерно по тому месту, где только что прятался стрелок, — и тут же вынужден был броситься на землю, потому что вторая очередь была куда точнее, пули едва не попали в него. Хотя бы один из выживших был профессионалом, и его стоило опасаться. И надо было что-то придумать — иначе ему конец.

Кто-то перебежал, плюхнулся рядом — и Альфредо резко повернулся, готовясь вскочить. Сильная рука удержала его на земле.
— Лежи, pendeho, если пулю поймать не хочешь, — прохрипел Варгас. На его лице была смесь грязи и крови, превращающая его в чудовищную маску, и было непонятно, то ли он ранен, то ли просто испачкался. Но он был готов к бою — старый Galil, оставшийся у него с полицейских времен, и разгрузка, полная магазинов. Он лежал, всматриваясь в деревья и пытаясь увидеть противника.
Противник тем временем не дремал — два выстрела из винтовки, глухие удары пуль по металлу и дикий крик раненого. Потом, почти сразу же — у одного из бандитов сдали нервы, он вскочил в полный рост и побежал в сторону мишеней, по которым они стреляли, стреляя по лесу и изрыгая проклятья. Убежал недалеко…
— Ага. Я его видел, — вдруг сказал Варгас, — ублюдок…
— Надо бежать, сеньор… В лес… — жалобно сказал Альфредо, уже обмочившийся от страха. В сущности, он был еще пацаном, просто пацаном, который рано взял в руки оружие и научился убивать. Он умел стрелять и умел убивать, он убивал людей, глядя им в глаза, и убивал из засады — но там враг был простым и понятным. Это были такие же, как и он, бедные парни из барриос, только родившиеся в другом штате и состоящие в другой банде, они были такие же, как он, и кровь у них была одного цвета. То же, что происходило сейчас, — автоматная очередь из леса, одним махом выкосившая больше половины его друзей, снайперские выстрелы — все это было, как в кошмаре, он впервые понял, что значит — ощущать себя на мушке. Что значит — умирать медленно, умирать каждую секунду той жизни, которая у тебя еще осталась.
— Не добежим. Грохнут, — заявил Варгас, — и пары метров не пробежим, не успеем. Похоже, нас заказали. Будешь делать то, что я скажу. Иначе…
Варгас повернулся — дуло автомата было нацелено прямо на Альфредо.
— Иначе я сам тебя грохну…
— Сеньор…
Внезапно часть головы Варгаса — совершенно бесшумно, выстрела слышно не было — превратилась в смесь белого, черного, красного, и все это брызнуло на пикап, на землю, на лицо…
И тогда Альфредо вскочил и побежал, что-то крича. К его удивлению — он добежал до леса живым. Но там, в лесу — было еще страшнее…

Звонок застал шерифа Хаггиса, когда он уже собирался «закрывать лавочку» — то есть закрывать кабинет и уходить домой. Как всегда по вечерам — он прошел по всему управлению, проверил, выключен ли свет и заперты ли двери и окна, он делал это точно так же, как делал в своем доме, — когда в кармане забился сотовый.
— Хаггис.
— Добрый вечер, сэр. Это Нулан.
Шериф перехватил трубку.
— Нулан?! Где ты?
— Нет времени, шериф. Я намереваюсь сдаться властям. И не только я. Приезжайте и арестуйте меня.
— Что ты натворил?! Что ты натворил, черт тебя побери?
— Я нашел их. Всех.
— Где ты?
— Погранпереход, ближайший к нам. Приезжайте и ждите меня там.
— Не делай глупостей. Не делай больше никаких глупостей!
— Не сделаю. Все в норме, шериф. Теперь все в норме. Конец связи.
Шериф сунул трубку в карман, бросился на выход, к машине, даже дверь участка не заперев.

В нескольких десятках миль от шерифа, в здании отделения ФБР по закрытой линии связи пришла информация, отправителем информации была малоизвестная структура, созданная АНБ — Агентством национальной безопасности. Она, используя систему глобального перехвата «Эшелон», следила уже не за иностранными гражданами и правительствами, а за американцами. Это было совершенно секретно и совершенно незаконно, но в то же время предельно эффективно. Сотовый телефон шерифа Хаггиса был включен в «список» — документ, который ФБР предоставляет данной структуре ежедневно и который занимает более семи гигабайт памяти. Отслеживание информации и рассылка ее производится автоматически — так снижается вероятность провала, машины не умеют болтать. Болтают люди.
Надо сказать, что со времен девятого — одиннадцатого структура ФБР работала куда более эффективно, и стандарты прохождения информации были лучше прежних едва ли не на порядок. Уже через двенадцать с половиной минут информация оказалась на столе агента О’Малли, который, как и многие другие агенты, работал допоздна — агентов не хватало, штаты не выделяли, а преступников становилось все больше и больше. Сообщение было стерилизовано — то есть из него было полностью убрано все то, что позволяло понять, каким образом оно было перехвачено, — только информация, ничего больше. Ознакомившись с ним, агент О’Малли поднял тревогу.

На мексиканской территории по дороге, ведущей в Сан-Антонио, штаб-сержант Нулан спрятал в карман телефон, не отрывая взгляда от дороги. Дорога позволяла поддерживать скорость семьдесят миль в час, и именно с такой скоростью он и ехал, стараясь ничем не выделаться из транспортного потока. С того времени, как произошло то, что потом назовут «бойня в Сьюдад-Хуаресе», прошло чуть больше часа, по его прикидкам, у него было еще часов десять, прежде чем объявят тревогу, может, больше, может, меньше, но если меньше, то ненамного. В конце концов, эти ублюдки наверняка выбрали для того, чтобы пострелять, такое местечко, где их не будут беспокоить. Потом кто-нибудь случайно наткнется на все это… и газеты получат тему для разговоров.
Как он собирался пересечь границу? Да просто. До сих пор мексиканская граница была прикрыта довольно слабо, слишком значительными были транспортный и людской потоки между двумя странами. Стена проблему не решала. Пограничный переход представлял собой нечто вроде пункта для сбора платы за проезд по платной дороге, движущиеся автомобили проверяли по базе данных на угон и розыск с помощью быстродействующего компьютера. Каждый автомобиль останавливался на границе не более чем на несколько секунд, более-менее серьезному досмотру подвергался каждый десятый автомобиль, и то — американцами.
Тем более — у него техасские номера. Пропустят. А если не пропустят — поможет шериф. В конце концов, он все равно едет сдаваться…
Он не думал, что все будет так легко и просто. Он готовился к тому, что бандитов, убивших его брата, придется долго и кропотливо выслеживать, скрываясь не только от боевиков мафии, но и от полиции. Получилось же — как получилось — дико, жестоко и… и справедливо. Теперь ему оставалось только одно — вернуться домой. 

Шериф Хаггис прибыл к пропускному пункту, едва не сломав по дороге машину и скормив ей чуть ли не полбака бензина, отключив режим «экономии» и давя «на все деньги». В пути он матерился, бил кулаками об руль и с ужасом понимал, что изменить он уже ничего не изменит.
Поздно…
КПП, расположенный прямо в городе, был ярко освещен, в то время как с мексиканской стороны электричество экономили. Состоял он из шести полос для движения, на каждой были въезд и шлагбаум. Отличием этого КПП от обычного было что-то вроде зала, через который проходили пешие мексиканцы, работающие в США, а живущие в Мексике. Путь им преграждали четыре ряда хромированных турникетов-вертушек, возле каждого из которых было рабочее место пограничника. Еще несколько лет назад к этим турникетам выстраивались очереди, сейчас — можно было пройти свободно. После налоговой реформы и в результате экономического кризиса официальной работы — а здесь проходили именно официально имеющие право работать в США мексиканцы — становилось все меньше и меньше, в то время как теневая экономика росла, как на дрожжах. Умные и наблюдательные люди мрачно говорили, что различий между двумя берегами Рио-Гранде становится все меньше и меньше…
«Шевроле Тахо», отстояв короткую очередь, медленно прокатился мимо мексиканских таможенников — розыска не было еще ни на машину, ни на ее водителя, даже трупы не успели обнаружить — потом мимо американского. В окошко сержант подал свои права и — велкам ту зе Юнайтед Стейтс. Нажав на газ, он заметил стоящий на обочине «Хаммер», который подтверждающе мигнул фарами. Сержант аккуратно припарковал машину на противоположной стороне дороги, опустил стекло, ожидая шерифа…
А шериф, ожидая момента, чтобы перейти дорогу, — не знал, что сказать. Нет… что сказать-то он знал — вы арестованы, вы имеете право хранить молчание, если вы не воспользуетесь этим правом, то все сказанное вами может быть использовано против вас в суде. Казенные, отточенные, налипшие на языке формулировки Миранды. Или, может, просто сказать — ты прав, парень…
Второй раз за всю свою службу в качестве офицера правоохранительных органов шериф отчетливо видел, что право в данном случае вступает в конфликт с правдой, с моралью, с должным. Он должен арестовать человека, который совершил преступление — пока непонятно какое, — но он, черт возьми, не считает его в чем-то виноватым. Разве еще в начале прошлого века было возможно то, что произошло сейчас с младшим Нуланом? Нет, потому что тогда оружие было на руках почти у каждого, этих мексиканцев линчевали бы еще до границы. И наркоторговцев, что сейчас пасутся у колледжей — тоже линчевали бы безо всякого суда и безо всякой Миранды.
До каких же пор все это будет продолжаться? 
Штаб-сержант Грегори Нулан опустил окно и смотрел на шерифа, а шериф смотрел на него. Оба не знали, что сказать.
— Я должен тебя арестовать, парень? — спросил шериф.
— Вероятно, да, сэр.
— Тогда расскажи мне, за что.
Штаб-сержант вышел из машины, пошел к задней двери. Его лицо, сильно загорелое в далекой и страшной стране, в свете фонарей казалось серым.
Он открыл багажник машины, сдернул одеяло с того, кто там лежал.
— Думаю, он расскажет о том, что я сделал, куда лучше, чем я, сэр.
— Кто это? — спросил шериф, рассматривая лежащего в багажнике человека.
— Один из тех троих, которые убили моего брата, сэр. Я подумал, что кто-то должен ответить по закону.
— По закону должны отвечать все участники преступления, сынок, — сказал шериф.
Сержант глянул ему прямо в глаза.
— Боюсь, это невозможно, сэр.
Шериф раздосадованно покачал головой.
— Зачем… Ты же мог взять всех троих.
— Дело не только в них, сэр. Таких, как они, на той стороне — полно. С ними не справиться обычными полицейскими методами, мы пытаемся, но становится все хуже и хуже. Когда-то давно один человек сказал мне — бывают моменты, когда мужчина должен поступить правильно. Иначе он не мужчина. Этим человеком был мой дед, сэр.
— Твой дед никогда не сделал бы такого.
— Мой дед не сталкивался с тем, с чем мы сталкиваемся здесь каждый день, сэр.
В начале улицы появились две машины, на каждой из них была съемная мигалка, устанавливаемая на крышу на магните.
— Черт…
— Вы их вызвали, сэр? — спросил сержант.
— На кой черт? Закрой-ка дверь и садись в машину, я сейчас кое с кем разберусь.
— Извините, сэр, но я останусь здесь.
— Сядь в машину, сказал! И закрой дверь!
Было поздно — одна из машин остановилась перед носом внедорожника, блокируя его выезд на дорогу, вторая — рядом. Из машин выскочили несколько человек, у двоих были автоматические винтовки, остальные были без оружия.
— Какого черта… — шериф достал удостоверение, поднял его над головой, чтобы всем было видно, надраенная бляха бликовала в свете ламп.
— А все-таки вы нас обманули, шериф… — сказал один из агентов, доставая свое удостоверение. — Вы содействовали преступнику.
— Следите за языком, агент! О каком преступнике идет речь?
Агент О’Малли на секунду смутился — дикость ситуации была в том, что преступника, как такового, здесь пока не было. Сержант не находился в розыске, в отношении него не было сообщений о совершенном им преступлении, и формально задерживать его было не за что. То, что он скрылся от наблюдения агентов ФБР, не преступление.
— Какого черта здесь происходит?!
И шериф, и агент О’Малли повернулись — у машин стоял офицер таможни, за ним стоял еще один, с дробовиком на изготовку.
— ФБР! — агрессивно сказал О’Малли, демонстрируя удостоверение. — Здесь вам делать нечего, офицер. Мы разберемся сами, это наше дело.
— Это пограничная зона. Мне кажется, что это дело может иметь отношение к нашей юрисдикции…
— Офицер, мы проводим оперативно-следственные действия по делу о двойном убийстве. Я — агент О’Малли, отделение в Далласе. Если вас что-то интересует — напишите официальный запрос и получите ответ. Пока не мешайте нам.
Таможенник посмотрел на сержанта, на шерифа, на агентов — потом сплюнул на землю и направился обратно на свой пост. Происходящее на границе его порядком достало, и он не хотел добавить себе еще неприятностей к тем, что уже были.
— Послушайте, агент. Речь идет об убийстве, совершенном на территории моего округа. Вы вмешиваетесь в мою компетенцию.
— Это убийство связано с международной наркоторговлей. Это наша компетенция.
— Вы этого не доказали. Если это даже и так, то это компетенция DEA, но никак не ваша, агент. Пока что вы мне мешаете.
О’Малли был ирландцем, пусть и не чистокровным — а ирландцы чрезвычайно упорны в споре и никогда не отступают. Добиваются своего, не мытьем, так катаньем.
— Сэр, это вы с самого начала своим упрямством мешаете расследованию особо тяжкого преступления. Преступления, связанные между собой, совершены на территории двух округов штата Техас, имело место не только убийство, но и похищение.
— Штата Техас, агент! Значит, это дело принадлежит штату Техас, а не вам! Разве при похищении похищенный был вывезен за границы штата?
— Вы чертов упрямый сукин сын…
— А вы еще не доросли до того, чтобы говорить мне подобные вещи.
Два офицера правоохранительных органов смерили друг друга тяжелыми взглядами — агент О’Малли чувствовал, что дело великолепное, дело прорывное, дело, пахнущее быстрой карьерой, газетными заголовками, — и такое дело он просто обязан оставить себе, а не отдавать этому старому и упрямому долбаку.
Надо что-то придумать, если не получается «в лоб».
— Шериф, почему-то вы говорите от имени мистера Грегори Нулана. Я полагаю, вы не его адвокат. Полагаю, мистер Нулан может говорить и без вас. Мистер Нулан, я агент ФБР О’Малли, я веду дело об убийстве вашего брата и еще одного лица. Если вы имеете что-то сообщить нам — мы будем рады принять эту информацию.
Шериф молчал, он ничего не хотел и не мог говорить.
— Полагаю, что у меня есть, что сообщить вам, агент… — сказал Грег Нулан, — и даже показать. Посмотрите сюда.
Он открыл багажник, и один из агентов вскинул винтовку.
— Марк, прекрати! — недовольно сказал О’Малли, смотря в багажник. — Кто этот человек? Вы перевезли его через границу в багажнике?
— Да, сэр.
— В таком случае, я вынужден вас арестовать, сэр. Вы совершили похищение человека и ввезли похищенного в Штаты.
— Этот человек — Альфредо Бентес, агент…
Услышав свою фамилию и имя, связанный, с заткнутым ртом человек начал дергаться, как червяк, угодивший на крючок.
— Вот как… Но мы этого не знаем, сэр. Боюсь, вы все же должны проехать с нами до установления личности этого человека.
Сержант посмотрел на шерифа, кивнул, то ли извиняясь, то ли благодаря.
— Думаю, так и в самом деле будет лучше.
— Но Бентеса забираю я! — отрезал разозленный происходящим шериф.
— Это почему это?
— Потому, что этот парень — подозреваемый в убийстве, совершенном в моем округе, вот почему, агент!
Агент О’Малли неожиданно кивнул утвердительно.
— Дело ваше. Только не забудьте зачитать ему права. Когда мы заберем у вас все дело, шериф, мне бы не хотелось, чтобы оно развалилось из-за вашего разгильдяйства. Пройдемте к машине, мистер Нулан. Напоминаю вам, что вы добровольно едете с нами, и поэтому мы не зачитываем вам права как подозреваемому.
Через минуту — агентов ФБР уже и след простыл, — а шериф остался у пограничного поста, в чужом городе, чуть ли не в сотне миль от дома, и у него на руках было две машины и один подозреваемый в убийстве. И все это — надо было доставить во Фредериксбург. Так и не придумав ничего толкового, под наблюдением таможенников и пограничников, он запер свой «Хаммер» — завтра надо будет забрать — сел в «Шевроле» и поехал домой. Бентеса он развязывать не стал, если он вынес в таком виде дорогу — то и за оставшиеся сто миль с ним ничего не случится.

Ближняя ретроспектива
Осень 2011 года
Пентагон, окрестности Вашингтона
Объединенный комитет начальников штабов
Расширенное заседание

Кто-то… дай бог памяти, кто, скорее всего, Наполеон, сказал, что война должна быть быстрой, иначе это становится скучным. Вероятно, он был очень мудрым человеком, но и он не мог предвидеть, во что превратится война в начале века XXI. Во времена Наполеона просто так не воевали, маркитанты не командовали армейскими генералами. Операции сейчас шли максимально долго, чтобы они могли получить на этом максимальную прибыль. Да и вообще… в те благословенные времена муха не могла победить слона. А сейчас — если муха является переносчиком сонной болезни — да запросто…
Ядовитые сейчас мухи.
Заседание Объединенного комитета начальников штабов, как и обычно, в одном из кабинетов на кольце «Е» Пентагона, в офисе объединенного комитета начальников штабов. Это довольно большой и консервативно отделанный офис с мебелью из темного дерева, светло-бежевыми занавесками и картинами на стенах, изображающими отдельные боевые эпизоды славного боевого пути армии США — самой мощной армии в мире на сегодняшний день. Там есть летящий в ночном небе «Б-2», там есть высадка американских морских пехотинцев на Гуадалканале и много чего другого. Есть Вьетнам — после некоторых раздумий одну картину все же повесили. А вот ни про Ирак, ни про Афганистан ничего нет, хотя картины уже продаются, в том числе в Интернете по сто девяносто девять девяносто за хорошую копию. Сюда можно было бы повесить и оригинал, любой художник, рисующий на военные темы, с радостью подарит картину для офиса Объединенного комитета начальников штабов, гордый тем, что на его картину будут взирать командующие родами войск. Вот только никто даже не заикался об этом, не пытался что-то найти. По молчаливому уговору — об Афганистане ничего не говорили… как о покойнике. Об Ираке тоже — ноги унесли, и хорошо. Хотя то, что произошло в Ираке, нельзя было считать поражением — какую-никакую власть там все же установили, пусть держащуюся на соплях, до мозга костей продажную и вдобавок — антиамериканскую…
В этот раз собрались почти все — не хватало адмирала Гарри Ругида, главнокомандующего ВМФ США. Он уже почти месяц мотался по Ближнему Востоку и в данный момент должен был находиться в Адене на корабле ВМФ США «Нью-Йорк», десантном доке последнего поколения класса «Сан-Антонио», при изготовлении которого были использованы несколько тонн металла от конструкций Всемирного торгового центра. Зачем в Адене находится «Нью-Йорк» и зачем в Адене находится адмирал Ругид — все знали. Людям об этом пока не сообщали… да и не готово было толком ничего, но терпеть то, что происходило в том регионе, по обе стороны Аденского залива, было уже невозможно.
Остальные были на месте. Адмирал Майкл Маллен, председатель Объединенного комитета начальников штабов, специалист по нанесению ударов палубной авиацией по прибрежной зоне и побережью. Его советник, генерал Стэнли МакКристал, выходец из спецназа, назначенный на этот пост взамен генерала морской пехоты Джеймса Картрайта в чудовищной борьбе с функционерами Белого дома, которых он публично оскорбил. Был командующий ВВС США генерал Нортон А. Шварц, который умел гражданские самолеты сбивать лучше, чем свои. Генерал Джеймс Маттис, бывший командующий силами морской пехоты в США и Афганистане, прославившийся там грубостью и вызывающим поведением, потом назначенный на должность главы USCENTCOM, в пух и прах разругавшийся на этом посту с Петреусом и отправленный возглавлять морскую пехоту США. За глаза его звали «кибернетический солдат» — он ввел правило, согласно которому каждый солдат обязан как минимум час в день уделять играм в военные симуляторы на компьютерах под надзором инструкторов. Мнения относительно полезности этого в армии разделились — все понимали, что большая часть потерь в боевых условиях является следствием элементарной тактической безграмотности и всяких глупостей, особенно совершаемых младшим командным составом. Компьютерные игры позволяли максимально дешево обучить солдат кое-чему, хотя бы взаимодействию на поле боя и умению самому принимать какие-то решения. Но мог ли компьютер заменить реальные тренировки? А между тем, эти тренировки все больше и больше подменяли реальные полевые выходы — денег не хватало, да организовывать полевой выход занимало гораздо больше сил и времени, чем посадить отделение за компьютеры.
Наконец, последним был генерал Дэвид Петреус, возвращенный в Пентагон из Афганистана. Теперь он занимал должность начальника штаба армии США, совмещая ее с частыми поездками в Афганистан. Командующим ISAF на данный момент был генерал-майор Уильям Мейвилл, но все знали, что стратегическое командование оставил за собой Петреус, а Мейвилл занимается тактическими вопросами и повседневным командованием.
Столь сложная и нетипичная для армии США схема разделения полномочий и ответственности, когда силами стабилизации наполовину командовали из Вашингтона, была вызвана множеством факторов, но два из них были основными. Первый — несмотря на все усилия сил стабилизации обстановка в Афганистане не только не улучшилась, но и продолжала медленно, но верно ухудшаться. Связано это было с появлением у талибов новой техники, как производства западных стран, так и Китая, считай — цельнотянутые русские образцы. Десятый год впервые за все время кампании принес с собой гибель одиннадцати летательных аппаратов от пусков ракет ПЗРК, причем один из них был сбит, едва взлетев с Баграма. Появились у талибов и новые гранатометные комплексы, что вызвало волну потерь техники. Война приобретала такой характер, что нужна была либо полномасштабная зачистка всего Пакистана, за спиной которого незримо стоял Китай, — а это означало тяжелейшую войну в крайне неблагоприятных условиях и почти что в дипломатической изоляции — либо надо было просто уносить ноги оттуда. Никто из генералов не хотел командовать армией, которая не побеждает — поэтому-то должности приходилось совмещать.
Второй причиной было то, что отношения между гражданской администрацией, заседающей в Белом доме, военными, заседающими в Пентагоне, и многочисленным разведсообществом Америки в последнее время обострились до опасного предела. Вашингтон тонул в дрязгах, взаимных обвинениях, вместо того чтобы совместно работать ради достижения победы, — стороны продолжали лить друг на друга грязь, сливать компромат через Интернет, обвинять друг друга в непрофессионализме и бездействии. На носу были президентские выборы, позорная афганская кампания тянула «золотого мальчика» на дно, как привязанная к ногам пловца двухпудовая гиря, — и в администрации президента, ставшей его предвыборным штабом, стало хорошим тоном поливать армию грязью и открещиваться от нее. Только так они могли хоть что-то сделать с республиканцами, лидер которых, Сара Бейли, рисковала стать первым президентом-женщиной в истории США. Президент и его ближайшее окружение ненавидели армию за то, что она не могла принести им победу, но одновременно не могли принять ни одного жесткого решения. Да и времени не было — полученный в восьмом году лимит доверия был растрачен безвозвратно, и затевать какие-то дрязги с Пакистаном мог лишь политический самоубийца. Республиканцы же упорно уходили от вопросов относительно их дальнейшей внешнеполитической стратегии в случае победы. Говорилось только о том, что она будет в корне отличаться от стратегии «золотого мальчика» и меры либо будут приниматься, либо не будут. Но не полумеры, как сейчас.
Петреус отлично понимал, что стоит только ему упустить из рук командование ISAF, и те, кого демократы протолкнули и в Пентагон, и в разведсообщество, моментально поменяют там всю команду. Все чаще раздавались голоса, призывающие отстранить армию от решения проблем Афганистана и создать нечто вроде гибрида военной разведки и легких частей для проведения ограниченных операций и постоянного давления на мусульман-экстремистов, собравшихся там со всего мира. Те, кто предлагал такую стратегию, кивая на опыт самих же муджей, забывали о том, что у США и у экстремистов — фанатиков — задачи принципиально разные, и задача по умиротворению не может быть решена со слабой позиции, нанесением тайных ударов.
Среди приглашенных на заседание следовало назвать генерал-лейтенанта Ника Филиппа Картера, бывшего главу самого опасного в Афганистане Южного регионального командования, а ныне заместителя командующего Объединенными силами по операциям, и генерал-майора Майкла Флинна, заместителя командующего объединенными силами по разведке, занимавшего эту должность много лет и знавшего Афганистан как свои пять пальцев.
Надо сказать, что, собираясь, генералы приняли меры для того, чтобы их не тревожили. Приглашения тем, кто находился вне Вашингтона, рассылались не через SIPRNET, а с помощью доверенных офицеров-курьеров, крыло, в котором проходило совещание, закрыли на санитарную обработку от насекомых. Все входы и выходы перекрыл особый спецотряд Пентагона по борьбе с терроризмом.
На встрече не было одного человека, самого главного — он не рискнул. Бывший, но все еще сохраняющий позиции министр обороны США Роберт М. Гейтс, выходец из разведки, занимающий этот пост дольше, чем любой другой министр обороны за послевоенное время, человек, ухитрившийся быть назначенным на ответственнейший пост президентом-республиканцем и просидеть весь первый срок президента-демократа. Опытный разведчик, он каким-то образом находил точки соприкосновения с разведсообществом и не допустил противостояния армии и разведки, как бы того кому не хотелось. В Белом доме у него тоже было немало врагов, потому-то он решил не присутствовать на собрании генералов открыто. Но некоторые из присутствующих знали, что доклад, ради которого они здесь все собрались, — подготовлен при активном участии Гейтса и людей из ЦРУ. Военные не заглядывали так далеко, как заглядывали составители доклада.
Первые десять минут генералы и адмиралы потратили на обзаведение кофе, хорошим стулом и расспросы вернувшихся с войны — ситуацию из первых рук узнать бывает очень полезно. Пусть даже и новости будут полным дерьмом — они дают чувство сопричастности, чувство, которого порой очень сильно не хватает в кольце «Е» Пентагона.
А новости и впрямь не радовали. Перехвачена крупная партия ракет, более двадцати штук, — опять провинция Нангархар, ближняя от Пакистана, там власть принадлежит только наркомафии, которая исполняет функции законной власти, и талибам. Ракеты везли внаглую, на грузовике, принадлежащем Корпусу реконструкции, подаренном американцами. На посту остановили случайно — афганскому полицейскому показалось, что он знает водителя, и этот водитель был из противостоящего ему племени. Закончилось все короткой перестрелкой, одним трупом и еще одним парнем, которого взяли еще живым, — но, скорее всего, сейчас он тоже труп. Ракеты — в транспортных контейнерах, старые, но действующие. Сколько таких беспрепятственно просочилось в охраняемую зону — о том ведает только Аллах.
Талибы приняли новую тактику — сначала одна группа входит в село, добивается того, чтобы ее засекли, нападает на полицейский участок — потом уходит. Оставив фугасы и растяжки. В селе устраивается жесткая зачистка, кто-то подрывается… Могут так же обстрелять транспортную колонну — пара очередей, и уходят. Весь цинизм ситуации в том, что потом приходят другие талибы и приносят пострадавшим от действий международных сил жителям кишлака деньги из так называемых исламских фондов. Это новшество последнего времени — на попытки американской армии завоевать сердца жителей Афганистана талибы начали свою и весьма эффективную политику в этом вопросе. А исламские фонды — это легализованные средства поддержки террористов, они собираются в мечетях по всему миру, просто талибы и их покровители додумались делать это открыто, гласно — и любая попытка пресечь этот поток денег оборачивается скандалом. Если вы имеете право помогать жителям Афганистана, мы, мусульмане, тоже имеем право это делать. В Пакистане влияние талибов, сильно подорванное, пошло в гору после того, как их программа помощи пострадавшим от наводнений десятого года оказалась эффективнее, чем разворованная в пух и прах программа правительства Али Асифа Зардари, которого многие называли самым коррумпированным человеком к северу от Карачи, и неспроста.
Власть в стране, как и прежде, делает все возможное и невозможное, чтобы вызвать чувство отвращения у всех: как у миротворцев, так и у собственных жителей. Любой назначенный губернатор первым делом начинает обирать население. Один додумался до того, чтобы брать деньги за воду, которую корпус реконструкции провинции подвел в село с помощью водовода. Каждый понимает, что, скорее всего, настанет момент, когда придется бежать, и в ожидании этого момента набивает свои карманы, как только может.
Доброе утро, Эй-стан…
Последним, что было наглостью, но наглостью хорошо рассчитанной, появился сам генерал Дэвид Петреус. Среднего роста, совершенно неприметный мужчина в камуфляже с четырьмя звездами, он до сих пор бегал кроссы, мог прыгнуть с парашютом и сесть за штурвал танка. В армии его боготворили — он считался победителем Ирака, хотя победил он его не силой, а хитростью. Теперь от него все ждали второго чуда… и даже, несмотря на то что чуда не было слишком долго, — все равно ждали. Хотя и понимали, что в разоренной тридцатилетней войной стране чудес не бывает.
Когда появился Петреус — в полевой форме, с планшетом — взоры присутствующих обратились на него. Посланца поля боя.
— Как там, Дэвид? — обратился к генералу адмирал Маллен.
— На удивление тихо, — сказал генерал, присаживаясь на свое место, — в Кандагаре попали под бурю, думаю, я до конца так и не выкашлял то, что попало ко мне в легкие с этим проклятым ветром. А так все в норме.
— Тогда приступаем, — адмирал привычно постучал по столу, требуя тишины, — господа, прежде чем мы приступим к обсуждению и докладам, хотел бы еще раз напомнить, что сегодняшней наш брифинг и все темы, что будут упомянуты на нем, являются секретными и ни в каком виде не могут быть переданы в печать. Наша цель на сегодня — в связи с обострением обстановки на всем арабском Востоке — выработать единую позицию в отношении дальнейших действий по стабилизации обстановки в Эй-стане и окрестностях, и только потом, с единым мнением выходить на суд публики. Никакого выноса наружу информации по сегодняшнему обсуждению я не потерплю, понятно? Достаточно грызни у гражданских, мы должны выступать всегда и везде единым фронтом.
Маллен оглядел собравшихся — как и любой моряк, он не доверял «сухопутным крысам». Ни один из них толком не знает, что такое взаимовыручка и единая команда — потому что они не на корабле, где или гибнут все, или живут — тоже все. Из всех, конечно, подозрительнее всего МакКристалл — при всех его достоинствах и популярности в армии у него свой взгляд на все, и этот взгляд он доносит до всех невзирая на ситуацию и на мнение окружающих. Неприятностей стоит ждать и от морской пехоты — они всегда вставали в противостояние со всеми, а уж с нынешним командующим…
— Относительно четвертой фазы. Вам слово, Дэйв, — и не разочаруйте нас.
Петреус начал говорить, медленно и внятно, не открывая папки.
— Боюсь, что порадовать нечем, фаза четыре, начатая в прошлом году, увы, идет к своему бесславному и логическому концу. Здесь нет вины тех, кто там, в Эй-стане, делает все, что может. Здесь есть наша вина, но она невелика, джентльмены, мы делаем все, что можем, и делаем это добросовестно, как я успел убедиться. Более виноваты гражданские власти… но и они виноваты лишь в том, что влезли в эту кашу. Остальное, господа, — объективные факторы.
— Так говорят офицеры, которые просрали свой взвод по глупости, — сказал не любивший Петреуса Маттис, но тот даже не обратил внимания.
— Фактор, не позволяющий нам победить в Афганистане, только один, и этот фактор — Пакистан. Мы не просто упустили ситуацию из-под контроля — мы сделали возможным появление в пограничной зоне поселений, где террористами является абсолютно все население, от мала и до велика. Сейчас подросли уже дети тех, кто начинал этот конфликт, последние удары, так дорого нам обошедшиеся, — это уже не Талибан, это Талибан-два. Второе поколение фанатиков, которое с детства воспитывалось в ненависти к нам и желании воевать. Их не замирить, из них не создать гражданское общество, их можно только уничтожить. Большое наступление, предпринятое зимой этого года, закончилось только тем, что мы выдавили основные бандгруппы из кишлачной зоны через границу, в соседнюю страну. Тактика та же самая — при появлении крупных армейских подразделений — отступать, не принимая боя, охотиться на мелкие подразделения, исходя из того арсенала, который имеется. Более того — часть бандитов просто легализовалась и стала полицейскими. Если мы хотим замирить тот же Нангархар — нам надо там стоять не менее пятидесяти лет, пока не сменятся два поколения.
— Или просто всех грохнуть, — жизнерадостно предложил Дэвис, который один раз уже облажался перед камерой. Тут же были все свои.
— Задачи, поставленные по овладению провинциями, выполнены?
— Мы стоим в кишлачной зоне. Авиация контролирует горы так плотно, как только может. Это, к сожалению, все.
— Возможности вывода? Черт, мы же столько сил вбухали в обучение афганских правительственных сил.
Петреус устало покачал головой.
— Дело даже не в талибах — дело опять-таки в самом Пакистане. И не только. На данный момент в Афганистане мы окружены со всех сторон. С запада у нас Иран, с востока — Пакистан. С севера — не Россия, как мы привыкли думать, а пояс несостоявшихся, зараженных идеями агрессивного ислама, распадающихся государств. Русские со своей зоной ответственности не справились, ОДКБ практически развалилось. Некоторые государства бывшего советского блока отчетливо сползают в трясину, это не государства — это добыча для любого более-менее грозного хищника. На Казахстан — лидера Центральной Азии — надежды нет, там население меньше двадцати миллионов на страну размером с половину США. Мы — не лучше. Вопрос стоит шире обстановки в Афганистане — дальше полыхнет весь регион. Выходить нам надо, и как можно скорее. Самое главное — чтобы война не пошла следом за нами, нам надо удержать те регионы, где есть нефть.
— Итак, ваши предложения?
— Готовиться к выводу войск, немедленно. На это у нас есть максимум год, потом выйдем уже с большими потерями и в качестве проигравших. Четвертая, пятая, шестая фазы — все они закончатся одинаково.
— Мнения, джентльмены?
— Куда мы выходим? — сразу сказал МакКристал. — Мы должны оставить в том регионе хоть какие-то возможности для контроля.
— Вариантов немного, — ответил за Петреуса председатель ОКНШ, — либо на север, либо на запад. Ваше мнение — мы можем оставить там базу или две? Например — укрепиться в том же самом Баграме?
— Можем. Но это ничего не даст. Все, что мы можем, — это поджечь все так, чтобы пламя двигалась к центру очага, а не вовне. Потом, когда все выгорит, можно попробовать еще раз.
— А как насчет морского замещения десантных и ударных сил? — спросил Маллен.
— Уязвимо. Мы можем это использовать, но не на постоянной основе.
— Картер?
— Сэр, я могу сказать только то, что мои люди выполняют порученные им задачи. Но ситуация не улучшается. В конце концов, мы все знаем, что победить человека практически невозможно, он сам должен принять решение и признать себя побежденным. Эти ребята признавать себя побежденными не желают.
— Базы?
— Только лишние потери, сэр.
— Генерал Маттис?
— Мы не можем бросить тех людей, которые поверили нам и пошли за нами, — отчеканил морской пехотинец, — если это произойдет, нам просто больше не поверят. Мы можем получить дополнительные силы, сэр?
Маллен устало вздохнул.
— Вчера я имел продолжительную беседу на эту тему. Мне было заявлено вполне определенно — нет, не в этой жизни. Мы выскребли все сусеки, мы влипли в Ливии, вот-вот влипнем в Йемене и Сомали, возможно — в Сирии. Более того — нам дали срок, после которого мы должны будем убраться оттуда. Это не обсуждается.
— Мы проиграем.
— Да, проиграем. Но возможно — сохраним сами себя.
Генерал МакКристал поднял руку.
— Да, Стэн?
— Сэр… а нельзя ли создать что-то вроде анклава?
— Какого анклава?
— Ну… что-то вроде анклава. Берем несколько провинций, где спокойнее всего, — и закрываемся там. Ровно столько, сколько сможем плотно контролировать. Получится нечто вроде территории Северного альянса до нашего прихода. В этом случае тем же талибам, будь они первыми, или вторыми, или третьими, придется иметь дело с частью страны, и они как-то должны будут налаживать там мирную жизнь. Посмотрим, как они ее наладят. Афганцы что-то быстро забыли — что было при талибах и что стало при нас.
Генералы переглянулись, потом Петреус спросил:
— Давно придумал, Стэн?
— Да были мыслишки еще тогда. Только кто же разрешит. Откровенно говоря — уже тогда было понятно, что Карзая бессмысленно стегать — дохлая лошадь.
— Нортон?
— Выйти. Оставить базы на севере и с них бомбить. Держать Афганистан в таком состоянии, чтобы он не угрожал никому. Если законное правительство останется — все-таки наша авиация способна значительно сократить количество его противников — тем лучше. Если нет — мы должны просто напоминать им о себе каждый раз, как только они задумают недоброе.
— Флинн?
— Сэр, я хотел бы выступить.
Адмирал посмотрел на Петреуса — он думал, что выступать будет все-таки он. Получается — попросил начальника разведки. Возможно, доклад еще более жесткий и скандальный, чем тот, который они первоначально согласовали. Хотя и за первоначальный… можно тихо выйти в отставку без особых почестей.
— Послушаем, если нет возражений.
— Спасибо. Относительно будущего Афганистана можно сказать только одно — что будущего у этой страны, как такового, нет. Ситуация в Афганистане принципиально отличается от того, с чем мы столкнулись в Ираке, — и, анализируя наши планы по второй и третьей фазам операции, можно сказать, что это и была наша ошибка — мы попытались применить рецепты, сработавшие в одной стране, к другой, не замечая разницы между ними. А она существенная. Ирак — это государство диктаторского типа, но все же государство, население в нем жило и привыкло жить при сильной, в чем-то даже жестокой, власти. В его понимании власть — пусть она и жестока, и в чем-то несправедлива — но она абсолютно необходима для выживания. Пауза, в течение которой в Ираке не было власти, — она была хоть и тяжелой как для нас, так и для иракцев — по историческим меркам она была короткой, и нам удалось установить там другую власть. Афганистан же живет без власти на протяжении двадцати лет, последняя власть, которая там рухнула, — это была власть, установленная русскими. А некоторые племена вообще живут без государства, в их жизнь почти не вмешивался даже король, на любые попытки вмешательства они отвечают сопротивлением.
Таким образом, то, что мы сделали в Ираке, и то, что мы пытаемся сделать в Афганистане — установить централизованную власть, — это чуждо обычному афганцу, и многие будут воевать против власти, какой бы она ни была.
Единственная возможность, которая у нас еще осталась в Афганистане, — это афганизировать войну, переведя ее из религиозной плоскости в плоскость национальную, попытаться столкнуть лбами агрессивных националистов и талибов. Талибы, первоначально почти полностью состоящие из лиц пуштунской национальности, сейчас превратились в международный террористический интернационал, пуштунские же племена в отношении к талибам разделились. Если мы сделаем так, что талибы будут воевать против пуштунов, а пуштуны — против талибов, то мы победим, даже если нам придется уйти.
Напоминаю для всех присутствующих, что в одна тысяча восемьсот девяносто третьем году сэр Мортимер Дюранд заключил с правительством Афганистана договор, отнявший у Афганистана значительную часть территории по произвольно проведенной на карте линии, так называемой линии Дюранда. Договор был заключен на сто лет, и значит — в девяносто третьем, восемнадцать лет назад утратил свою законную силу. В настоящее время у Пакистана нет никаких законных оснований удерживать территорию, называемую «зоной племен», а у правительства Афганистана — законного правительства Афганистана — есть все основания требовать эту территорию назад, поскольку по условиям договора она была отдана Британской Индии не постоянно, а временно. Более того — на нашей стороне и против Пакистана может выступить Индия, законный правопреемник международных обязательств Британской Индии, — а Пакистан остается в одиночестве и загнанный в тупик. Господа, примерно семьдесят процентов баз, лагерей подготовки, складов вооружения пакистанского Талибана находится в «зоне племен», но афганская, а следовательно, и американская армия не имеют туда доступа в связи с юрисдикцией Пакистана над этой территорией. Все, что мы делаем, — это наносим удары с беспилотников, а надо — пройти по этой земле огнем и мечом. В то же время для пуштунов возврат этой земли и объединение их племен в едином государстве является делом их национальной чести. Если правительство Афганистана потребует у Пакистана передать под юрисдикцию Афганистана незаконно удерживаемые племенные земли — а США и Индия поддержат эти требования, все пуштуны перейдут на нашу сторону. В то же время Талибан, как организация, прямо контролируемая пакистанскими военными и разведкой, не сможет встать на иную позицию, кроме резкого неприятия требований Афганистана. Тем самым мы добьемся раскола Талибана, потому что все пуштуны солидаризируются со своим народом, а не с исламским джихадом или пакистанской разведкой. Ключ к победе на Востоке, сэр, — это столкнуть лбами агрессивный национализм и религиозный экстремизм. Религия ислама интернациональна, даже подчеркнуто интернациональна — в то время как на Востоке родо-племенные пережитки очень сильны, они оказывают довлеющее влияние на поведение человека. Пуштун — он прежде всего пуштун и только потом мусульманин. Если мы заставим пуштунов сражаться с мусульманами — они просто перебьют друг друга. Самоликвидируются и позволят нам построить наконец-то в Афганистане нормальное государство и общество. Только так мы можем избавиться от наших врагов среди афганцев — руками самих афганцев.
Закончив выступать, Флинн — он выступал стоя — сел на свое место.
— Генерал Петреус?
— Это общее мнение штаба сил стабилизации, сэр, — коротко доложил Петреус.
— Ник, вы тоже так считаете?
— Так точно, сэр, — ответил Картер.
Адмирал оглядел собравшихся офицеров.
— Поддерживаю предложенный план, — с места сказал МакКристал.
Еще бы не поддерживал… верный пес Петреуса, вместе служили, если бы не он — давно бы вылетел за длинный язык. 
— Хорошо, обсуждаем предложенный вариант. Генерал, вы уже согласовывали предложенное с кем-то в Афганистане?
— Никак нет, сэр.
— В Вашингтоне?
— Никак нет, сэр.
Последнему утверждению адмирал не поверил. Скорее всего — руку приложил Гейтс, для американских военных такой план слишком сложен. А вот для Гейтса… чертов византиец, он пропитался русской культурой и стал таким же, как русские, хитрым и коварным. Одно его публичное одобрение действий Путина чего стоило, это же вызов половине Вашингтона.
— Этот план проработан на уровне задействования сил и средств?
Поднял палец Петреус.
— Адмирал, этот план не требует почти никаких дополнительных ресурсов военного характера. Все, что есть, — все у нас уже там. Здесь должны воевать не мы — упаси нас бог от того, чтобы хоть один американский солдат вмешался в эту свалку. В Афганистане все готовы перегрызть глотку друг другу, пока не появляемся мы, — так давайте же не будем доставлять афганцам удовольствия и постоим в стороне. Вся наша роль — в максимальном усилении афганской армии, в том числе через посредников, и в гарантиях. Власти Афганистана должны быть на сто процентов уверены в том, что мы не бросим их в конфликте с Пакистаном. Пакистан в отношениях с Афганистаном всегда доминировал, он в разы сильнее и в военном, и в экономическом отношении, но его сила — только видимость. Их армия проиграла две войны и потеряла часть территории — и ни на йоту не изменилась с тех пор, просто перевооружилась. В самом Пакистане армию многие ненавидят, их армия больше приспособлена к тому, чтобы воевать с собственным народом, чем с внешним врагом. В «зоне племен» ситуация очень взрывоопасная, до восемьдесят восьмого года, когда на сцене появился Талибан, — там постоянно происходили мятежи против пакистанских властей. Экономическая ситуация в Пакистане предельно плохая, после наводнения прошлого года и экономического кризиса казна пуста, безработица достигает пятнадцати процентов трудоспособного населения. Пакистан — это законная добыча, сэр, и время им расплатиться за то, что они делали.
— Это наши давние союзники.
— Сэр, ныне это союзники Китая. Они закупают китайские самолеты. Они совместно с Китаем развивают порт Гвадар и хотят, чтобы там была китайская военная база с авианосцем. Они получают помощь от Китая. Сэр, Пакистан — это сателлит Китая в чистом виде, у нас нет никаких моральных обязательств перед ними. После того как они брали у нас по миллиарду долларов в год, а потом тратили эти деньги на развитие Талибана, у нас не может быть никаких обязательств перед столь злонамеренным и двуличным режимом. Полковник Питерс был прав — мы должны разорвать в клочья несколько режимов, которые играют с нами в игры, причем обязательно с лишением части территории и передачей ее лояльным нам странам. Пакистан идеально подходит на эту роль, тем более что мы можем просто разделить эту страну надвое. Юг отдадим Индии, тем самым обеспечим себе идеального стратегического союзника, обеспечим сбыт значительного количества американской военной техники, а заодно не дадим ей развиваться бесконтрольно и слишком быстро. Бывшую территорию Пакистана придется замирять, и замирять десятилетиями, но ее будем замирять не мы, а Индия с ее более чем миллиардным населением. Запад и северо-запад Пакистана, так называемую зону племен, получит Афганистан. Это государство мы тоже будем поддерживать и тоже будем сбывать туда оружие и военную технику. Самое главное в таком решении — у нас не будет запретных зон для действий, мы разом получаем вместо двух враждебных государств и одного нейтрального — два дружественных нам государства, дружественных до гробовой доски.
— Почему? Для чего тому же Афганистану ввязываться в это, у него своих проблем хватает. Правительство нестабильно.
— Афганистан будет вынужден вмешаться, он не сможет не вмешаться. Любой афганец знает про линию Дюранда, знает про это как про несправедливость. Тот, кто сможет устранить эту несправедливость, станет не просто другом Афганистана — он станет другом афганского народа, прежде всего пуштунов, которых разъединила граница. В свою очередь, и индусы не упустят возможность раз и навсегда разобраться с проблемами на севере и вернуть себе не только штат Джамму и Кашмир, но и всю территорию, потерянную ими в сорок седьмом году. Нет, господа, индусы шанса не упустят.
Адмиралу не нравилось то, что он слышал. Хотя бы потому, что он был адмиралом, сторонником использования военно-морской мощи в интересах страны. Для адмирала вообще идеальным противником стала бы Россия — с ее четырьмя флотами, которые все вместе не стоили одного хорошего американского, — но которая могла посопротивляться. Тут военным морякам делать было нечего… хотя почему — нечего. Побережье у них есть, порт Карачи — тоже есть. Подогнать авианосцы и…
— Замечу еще одну вещь, сэр, — сказал Петреус, — если мы сможем сделать то, о чем я говорю, мы сможем куда более эффективно использовать южную дорогу доставки грузов в Афганистан — порт Карачи, затем через пустыню до Кандагара и далее по стране. Эту дорогу в свое время помогали строить мы, сэр, и она куда лучше нынешнего маршрута через Пешавар, хотя бы потому, что большей частью проходит по пустынной, а не по горной местности, и нападать на конвои здесь будет намного сложнее. Мы сможем оказывать авиаподдержку не с наземных баз, а с авианосцев, стоящих на рейде Карачи.
— Мнения, джентльмены?
— В этом во всем есть два фактора, — заговорил Маттис, — которые делают план чрезвычайно рискованным. Первый фактор — наличие у Пакистана ядерного оружия. Второй фактор — реакция Китая на все это. Китай явно будет против задуманного, ведь они рассчитывают сами взять под контроль и Афганистан, и Пакистан для того, чтобы проложить себе прямой путь на Иран и далее — в Персидский залив. Сухопутный путь, джентльмены, которые мы не сможем перерезать. Первый шаг они уже сделали: база в Гвадаре, на территории Пакистана, база с каждым годом расширяется, и таким образом из ловушки Малаккского пролива они вышли. Просто удивительно, почему они до сих пор не построили трубопровод из Карачи и не превратили порт в нефтеналивной — видимо, не желают размениваться по мелочам и рассчитывают проложить трубопровод напрямую через названные мною страны. Кроме того — Пакистан является сейчас буферным государством, разделяющим два крупных и быстроразвивающихся государства: Китай и Индию. Если Пакистан войдет в состав Индии — Китаю это не понравится. Первое — потому что исчезнет буфер. Второе — Индия в этом случае будет однозначно сильнее Китая, как по мобилизационным ресурсам, так и по составу и качеству вооруженных сил, тем более, если мы окажем Индии массированную военную помощь. И то, и другое чревато войной. Я не услышал, что генерал Петреус собирается делать в связи со всем этим.
— Отвечу. Что касается первого фактора, господин Маттис, вы забываете упомянуть некоторые факты. Первое — у Пакистана до сих пор нет ракеты-носителя с дальностью, позволяющей доставить ядерную боеголовку на территорию США. Пока нет. И Иран, и Пакистан — наша разведка добыла достаточно убедительные доказательства, свидетельствующие о том, что обе эти страны тайно спонсируют северокорейскую ракетную программу, ставящую себе цель создать ни много ни мало — ракету такой мощности, которая сможет доставить человека на околоземную орбиту. Северная Корея нища, как церковная крыса, у них не хватает денег даже на еду, и они просто не могут позволить себе разрабатывать такую программу одни. Как только такая ракета появится — и Иран, и Пакистан станут представлять прямую и явную угрозу для национальной безопасности США, тем более что Пакистан не находится под санкциями, и по политическим причинам мы не можем объявить в отношении Пакистана режим санкций. Времени осталось немного, год, два, три от силы. После чего мы и в самом деле ничего не сможет сделать с Пакистаном. Второй фактор — у Пакистана нет морских средств доставки ядерного оружия, все сконцентрировано на суше, и мы даже знаем, где именно и как это все охраняется. Генерал Первез Мушарраф, в бытность свою руководителем этой долбаной страны, имел неосторожность воспользоваться помощью американских экспертов по контртерроризму и ядерной безопасности. Мушарраф играл в опасные игры, и хорошо знал про это, он не мог допустить, чтобы хоть одна боеголовка попала в руки экстремистов, потому что ей они бы стали шантажировать, прежде всего, его самого. Какие-то меры безопасности могли быть изменены, возможно, усилены зоны безопасности вокруг хранилищ — но перенести хранилища в другое место, аналогичное по защищенности и контртеррористическим мерам, они не смогли бы. На постройку дублирующих складов у них не хватило бы денег, да и мы отследили бы такое строительство сразу.
— И что вы предлагаете в связи с этим?
— Хранилищ всего три, сэр. Каждое из них представляет собой скальное укрытие, дополнительно усиленное армированным бетоном и специальными конструкциями из проката и бронелистов. Каждое из них с запасом выдерживает подрыв в непосредственной близости от них ядерного заряда мощностью до двадцати мегатонн, мы ориентировались не только на индийские, но и на русские ядерные заряды. При угрожаемой ситуации заряды извлекаются из хранилищ и доставляются в места сборки и установки на носители.
— Какого типа носители может использовать Пакистан? — спросил адмирал Маллен.
Петреус взглянул на своего начальника разведки, и тот мгновенно подал ему толстую папку с красной полосой поперек обложки. Подготовились…
— Исламское государство Пакистан, по нашим данным, располагает на данный момент не менее чем ста боевыми ядерными зарядами мощностью от пятидесяти до пятисот килотонн каждое, зарядов мегатонного класса у Пакистана пока нет, равно как и средств доставки такого рода зарядов. Все собранные заряды относятся к числу простейших плутониевых устройств первого и второго поколений, ни третье поколение, ни четвертое Пакистан освоить не в силах, более того — есть данные о том, что устройства второго поколения переданы Пакистану Китаем в рамках модернизации собственных ядерных арсеналов. Основным центром по производству пакистанского ядерного оружия является центр в Хушабе. Там находятся один действующий и один строящийся ядерный реактор для получения плутония и завод по производству тяжелой воды, все эти производства заглублены в землю, прикрыты силами ПВО и ВВС и являются целями самого первого приоритета. В лаборатории имени Хана в Кахуте и на Сивалик-хиллс, в Дера Газа-хане находятся комплексы по обогащению урана, так же прикрытые ПВО, они менее опасны, но их так же необходимо уничтожить. В пригороде Равалпинди — городе Тарване расположен завод по производству баллистических ракет и ракетных двигателей.
Теперь что касается средств доставки ядерного оружия, которыми располагает Пакистан. В качестве средств доставки тактического ядерного оружия используются установки «Хатф-1», «Хатф-2» и «М-11» дальностью восемьдесят, двести восемьдесят и триста километров соответственно. Максимальный вес боеголовки, которую могут доставить эти установки, составляет пятьсот килограммов, при уровне развития пакистанских технологий такой вес имеет устройство мощностью пятьдесят килотонн. Что касается технологии, то первые два комплекса — это просто две колесные установки, с шасси, взятыми у тяжелых зенитных орудий, и длинными направляющими, на которых установлены примитивные ракеты на жидком топливе, перемещаются только с использованием тяжелого тягача. Третья установка — это закупленная у Китая система «ДунгФен-11», переработанный советский СКАД на полноприводном шасси, ракета также крайне примитивна, на жидком топливе и плохого качества. Ракета «М11», произведенная в Китае, сейчас заменяется на аналогичную пакистанскую, «Газнави» или «Хатф-3», способную пролететь двести девяносто километров. Еще из нового поколения оперативно-тактических ракет можно отметить ракетный комплекс «Абдали», информации о нем мало, но его размеры заставляют предполагать, что перед нами первая пакистанская ракета на твердом ракетном топливе в этом классе. Все новые пакистанские ракеты ближнего радиуса действия выполняются на самоходном полноприводном шасси, способном действовать полностью автономно. Тем не менее — можно сказать, что управляемых ракет в этом классе у Пакистана не появится как минимум еще пять лет.
Следующий класс ракет, имеющихся у Пакистана, — это ракеты, способные пролететь от семисот пятидесяти до двух тысяч пятисот километров. Наиболее совершенные из них — это семейство «Шахин». Ракета «Шахин-один» может доставить боеголовку весом в семьсот пятьдесят килограммов на дальность семьсот пятьдесят километров, «Шахин-два» доставляет тонну боевой нагрузки на расстояние две с половиной тысячи километров. Обе ракеты твердотопливные, выполнены мобильными на полноприводных транспортерах. Заряды — от ста до двухсот пятидесяти килотонн. По нашим данным, у Пакистана уже не менее двадцати пяти установок обоего типа, они производятся с опережением, и часть из них снабжена ракетами с обычными боеголовками.
На испытаниях в настоящее время находятся установки «Шахин-три» и «Гуари-три», по данным разведки, каждая из них способна доставлять более тонны груза на расстояние в три с половиной тысячи километров, что позволяет им угрожать уже России. Отмечу также, что в Пакистане развиваются два параллельных семейства ядерных устройств и средств доставки. Связано это с тем, что в Пакистане существуют два национальных агентства по разработке ядерного оружия и средств доставки — Пакистанское агентство по атомной энергии и Исследовательская лаборатория Хана, оба они работают под эгидой Национального центра развития. Это, с одной стороны, удорожает и усложняет ядерный проект Пакистана, многие исследования этих двух центров дублируют друг друга — но, с другой стороны, позволяет избежать некоторых ошибок и ускорить разработки.
Также можно отметить уникальный для Пакистана проект — ракету воздушного базирования «Раад», что означает «гром». Она неуправляемая, создана по технологиям семидесятых — начала восьмидесятых годов, существует в двух вариантах — триста пятьдесят и пятьсот килограммов полезной нагрузки. Дальность — примерно триста пятьдесят километров. По одной такой ракете могут нести самолеты «Мираж» пакистанских ВВС на центральной подвеске, закончены работы по адаптации этой ракеты для истребителей «Ф16», они могут нести их по две, но при этом самолет оказывается перегруженным. Существует наземный вариант пусковой установки для таких ракет, закончен разработкой, но еще не поставлен в производство, морской вариант.
Существуют и разработки крылатых ракет, они начались благодаря тому, что пакистанской разведке удалось получить от Талибана как минимум два работоспособных образца крылатых ракет «Томагавк», которыми наносились удары по Афганистану в 2001 году и которые по причине технической неисправности упали в труднодоступной местности. Установка с ракетой такого типа — «Бабур» — была впервые продемонстрирована на оружейной выставке в шестом году, но мы считаем, что пакистанцам и даже китайцам не удалось скопировать систему наведения этих ракет, и на выставке был показан хорошо сделанный макет. Тем не менее — нет сомнений, что Пакистан рано или поздно добьется своего и у него на вооружении проявится аналогичная «Томагавку» крылатая ракета с ядерной головной частью.
Теперь относительно опасности, которую представляет для нас Пакистан. Это единственное в мире государство, значительная часть населения которого исповедует агрессивный ислам, и на вооружении которого имеется ядерное оружие. В восьмидесятые годы XX века мы оказали существенную помощь этому государству и расположенным на его территории лагерям афганских беженцев против коммунистического режима Афганистана, поддерживаемого СССР. При этом мы допустили массированное оказание помощи Пакистану и афганским беженцам со стороны исламских государств Ближнего Востока и выпустили процессы в Пакистане из-под контроля. Самая серьезная ошибка, которая нами была допущена на том этапе, — мы своевременно не пресекли перерождение национально-освободительной борьбы афганцев в борьбу по религиозным мотивам, не пресекли влияние агрессивного ислама на молодежь и детей в лагерях беженцев. Последствия этого мы видим сейчас. Ошибочной была и политика в отношении Пакистана последнего времени. Мы поддерживали государство Пакистан в лице его президента, армии и спецслужб в борьбе против агрессивного исламского подполья. Мы полагали, что президент и спецслужбы страны являются прозападно ориентированными, поддерживают наши ценности и способны бороться с экстремизмом. В этом мы ошибались — в Пакистане у нас нет союзников. Сама суть существования государства Пакистан предполагает существование и постоянное распространение идей агрессивного ислама на соседние страны, его военная доктрина предполагает создание по всему периметру страны зон постоянной нестабильности и террористической активности. Военная и гражданская элиты страны ориентируется частью на монархии Персидского залива, а частью на Китай, нам там нет места. В критической ситуации Пакистан, безусловно, нанесет ядерные удары по расположению наших сил в Афганистане, попробует достать базу в Диего-Гарсия, нашу транспортную инфраструктуру в Средней Азии. Новые ракеты — если мы не пресечем их разработку, способны достать любую цель на Ближнем Востоке, в том числе Израиль. Но меня больше беспокоит не судьба Израиля, а судьба нефтяных месторождений и заводов по производству сжиженного газа. Если даже пакистанцы сумеют поразить эти цели ракетами с обычными зарядами — произойдет катастрофа. Следовательно — действенное намерение Пакистана освоить производство ракет с дальность полета три с половиной тысячи километров и больше есть прямая и явная угроза национальной безопасности Соединенных Штатов Америки!
— Я так полагаю, генерал, ваша группа подготовила расчет сил и средств для нанесения удара, не так ли? — прервал затянувшееся молчание адмирал Маллен.
— Так точно, хоть это и не совсем наша специализация, думаю, группа планирования ВВС поправит нас при необходимости. Мы считаем, что боевая операция по ликвидации государства Пакистан должна производиться, прежде всего, индийскими и афганскими вооруженными силами при поддержке наших ВВС, в том числе стратегических. Первым этапом плана должна быть полная ликвидация пакистанского ядерного арсенала. По нашим данным, значительная часть пусковых установок противника, часть из которых снаряжена специальными зарядами, сосредоточены в Суи и Сахгодхе, местоположение трех заглубленных хранилищ основного ядерного арсенала мы знаем достоверно. Разведка и аналитики считают, что в каждый конкретный момент Пакистан располагает тремя-пятью боевыми ядерными устройствами, готовыми к немедленному применению. Следовательно, задача первой волны налета — уничтожить три хранилища ядерных зарядов, заводы по производству ядерного оружия и известные нам стартовые площадки ракет, всего около десяти целей. Учитывая чрезвычайную важность операции, мы предлагаем использовать в первой волне бомбардировок пятнадцать бомбардировщиков «Б2», из них десять будут форвардами, пять — подстраховывающими. Учитывая тот факт, что большинство ядерных объектов Пакистана находится под землей, мы предлагаем использовать в качестве основного бомбового груза противобункерные бомбы.
— Какие именно? — заинтересованно спросил генерал ВВС Нортон Шварц, который до этого вел себя пассивно. — MOP? У нас их немного, потребуется пополнить закрома для такой… массированной акции.
— Сэр, боюсь, что для некоторых целей, расположенных в скальных укрытиях, придется использовать RNEP, — спокойно ответил Петреус.
В зале заседания Объединенного комитета начальников штабов стало совсем тихо.
— Не мог бы ты повторить свое последнее предложение, Дэвид, — обманчиво спокойно сказал Маллен.
— Сэр, мы кое-что узнали об этих укрытиях, которые сами и готовили. Над каждым — по сорок метров плотного скального грунта, потом трехметровый слой бетона, потом броня. На свете нет обычного оружия, способного пробить такую защиту. Только RNEP. Мы не можем рисковать, удар должен быть сильным и окончательным, таким, чтобы Пакистан остался перед индийской армией со спущенными штанами и Китай не успел бы вмешаться. Мы должны поставить весь мир перед фактом и показать, что американцы еще не забыли, как делаются такие дела. Три — пять дней, не больше — вот сколько нам отпущено на ликвидацию Пакистана. Это будет первая война нового типа, господа, и мне бы хотелось, чтобы там, на глубине, все поджарились бы, а не разозлились.
MOP, Massive Ordnance Penetrator GBU-57A/B, был последней разработкой Пентагона в области нанесения ударов по сильнозащищенным целям с воздуха. Это была самая тяжелая в мире (тридцать тысяч фунтов, или тринадцать с лишним тонн) и мощная бомба для разрушения укрытий. Она представляла собой увеличенную в размерах пятитысячефунтовую бомбу — пенетратор GBU-28, в ее носовой части находилась цельная заостренная болванка из сверхпрочного сплава вольфрама весом более двух тонн. Дальше находилось две целых четыре десятых тонны взрывчатки с особым взрывателем в капсуле из того же сплава вольфрама, а дальше были разгонные реактивные двигатели и парашютная система. «Пятьдесят седьмую» могли нести только два самолета Стратегического авиационного командования ВВС США — «Б2» и «Б52». Применение бомбы производилось следующим образом: она отделялась от самолета на большой высоте, затем парашют стабилизировал ее падение, затем парашюты отстреливались и включались разгонные реактивные двигатели, которые разгоняли бомбу размером с большой грузовик до скорости выше скорости звука. Затем бомба врезалась в землю, проходила вглубь от сорока до шестидесяти метров, в зависимости от грунта, и взрывалась. Двух с половиной тонн взрывчатки для такой цели, как, скажем, крепость Тора-Бора в Восточном Афганистане, вполне хватало.
Но для заглубленных бункеров — укрытий пакистанских ядерных зарядов — этого могло и не хватить. И тогда на сцене появлялась RNEP.
Robust Nuclear Earth Penetrator, бомба, само существование которой отрицалось Пентагоном и не указывалось ни в каких документах. Практически то же самое, что и пятьдесят седьмая, только вместо заряда обычной взрывчатки — ядерный заряд мощностью около ста килотонн с дефлекторами, направляющими большую часть силы взрыва вниз. Эта бомба была предназначена для уничтожения российских ядерных подземных объектов на случай, если будет принято решение нанести удар по России. Россия сама не строила ядерные комплексы, обходилась советским наследством. А при Советах такого гибрида — ядерной проникающей бомбы — не было, обходились обычными, и все защищенные комплексы строились в расчете на наземный ядерный взрыв. Когда же разработали RNEP — аналитики Центра стратегического планирования ВВС США дали уникальный, за все время противостояния с СССР/Россией никогда не встречавшийся результат. Впервые Соединенные Штаты Америки могли гарантированно поразить все сто процентов российских ядерных объектов, не оставив ни единого шанса на ответный удар. Более того — pax аmericana, мир полного и безусловного американского господства, мог быть достигнут без тотальной войны и ядерного холокоста с ядерной зимой академика Харитона и прочими прелестями — ведь при взрыве проникающей ядерной бомбы ничтожно малое количество радиоактивных материалов выбрасывается наружу! Это все равно, что подземное ядерное испытание! Мир стоял на краю, и только несколько факторов удерживали США от того, чтобы немедленно реализовать свалившееся на них стратегическое ядерное превосходство. Во-первых, ни одного натурного испытания нового ядерного боеприпаса так и не было произведено, ограничились моделированием на суперкомпьютере Cray, но это все-таки было не то. Второе, таких боеголовок было немного, а если уничтожать Россию — то вместе с ней надо уничтожать ядерный потенциал Китая, потому что, если оставить Россию без ядерного оружия — действия Китая в таком случае предсказать было несложно, и американским интересам они бы прямо противоречили. А если бы даже уничтожить ядерный потенциал и России, и Китая — все равно бы началась война с использованием обычного и тактического ядерного оружия; Америке пришлось бы каким-то образом брать под контроль огромные территории, подавлять на них партизанское движение и одновременно отражать атаки ринувшихся на север голодных, озлобленных исламистов, коих набралось бы несколько десятков миллионов человек (если называть этих — людьми). Америка просто не была готова к освоению территории, вдвое превышающей ее собственную, и ее вполне устраивало, что русские сами худо-бедно ее защищали, осваивали и продавали богатства своей земли за зеленые бумажки с водяными знаками. Пока все Америку устраивало — а случись чего…
Плох тот солдат, который не мечтает опробовать свое оружие в реальном бою с реальным противником. Проникающие ядерные бомбы были оружием нового поколения, и возможность испытать их в боевых условиях была весьма кстати. Но с другой стороны — впервые в послевоенном мире, второй раз в истории человечества, предлагалось применить в боевых условиях ядерное оружие. Более того — предлагалось применить оружие, которое не прошло ни единого реального испытания, только компьютерное моделирование, при том, что риск ошибки был весьма велик. Если этим подонкам удастся сохранить неповрежденную установку, хоть одну, и если они догадаются долбануть не по индийскому городу — черт с ним, с индийским городом, а по американской базе в Афганистане — трудно даже представить себе последствия. И пусть погибнет максимум пара тысяч человек, а вернее всего — пара сотен, то есть не просто человек, а американских военнослужащих. Контингенты сил стабилизации в Афганистане сильно разбросаны по передовым оперативным базам, большие потери будут, если пакистанцы догадаются ударить по Баграму или Кабулу, а так… на стандартной передовой оперативной базе и пара сотен человек не наберется, все в рейдах, на патрулировании, на передовых постах, а сама местность гористая, и горы хорошо экранируют ударную волну. Погибнет столько людей, сколько во Вторую мировую теряли за один день хороших боев. Но политические последствия… Все правозащитники разом встанут на дыбы, обвиняя военных и правящую администрацию во всех смертных грехах, приведших к атомной дуэли и гибели американцев. Причем все правозащитники моментально забудут, сколько американских солдат погибло до этого и при каких обстоятельствах, и будут выпячивать именно этот день и именно это решение. Крайне правые, которых в Америке было немало, и сочувствующие, которые находились и в этом кабинете, наоборот, взвоют, требуя стереть Пакистан с лица земли за то, что он посмел нанести ядерный удар по американским позициям, что тоже будет не к делу. Кроме того — американское стратегическое ядерное превосходство, раньше бывшее секретом, секретом уже не будет, не так ли…
Но, может, так оно и к лучшему? Что-то в последние десятилетия мир совсем позабыл про страх. Никто никого не боится, что хочет, то и творит. Может, ядерный карающий меч, находящийся в одних руках и зависший над миром, сделает кого-то посговорчивее, а кого-то — поумнее…
— Генерал Петреус, вы понимаете все последствия предлагаемого вами шага?
— Отлично понимаю, господа. Я заявляю прямо и открыто — ведущуюся в Афганистане войну уже не выиграть обычными средствами. Не выиграть ее потому, что мы воюем не с теми, не так и не там. Надо решаться — либо мы воюем дальше, применяя все то, что у нас есть, либо мы оставляем все на самотек и уходим оттуда. Но если мы уйдем оттуда, господа, — мы повторим судьбу Советского Союза! Мы воюем не с движением Талибан, и даже не с Пакистаном. Пришла пора открыть глаза и заявить — идет жестокая, длящаяся не одно десятилетие и даже не одно столетие война христианской цивилизации с цивилизацией ислама. В свое время мы, преследуя сиюминутные и своекорыстные цели, помогли миру ислама против Советского Союза и теперь жестоко расплатились за эту ошибку. От этой войны невозможно уклониться, ее нельзя завершить, просто уйдя из Афганистана, Ирака или еще откуда-то — потому что противник займет эти земли и пойдет дальше, преследовать тебя. В этой войне невозможно примирение, потому что наш противник его не желает. Наш противник — это значительная часть быстрорастущего исламского мира, они хотят отнять все то, что у нас есть, и уничтожить нас всех. Как только у них появится ядерное оружие — они, безусловно, применят его против нас. Они ненавидят нас только за то, что мы существуем, мы не такие, как они, и, если дать их молодежи свободу выбора — многие выберут нас, а не их. Они хотят нас уничтожить, господа, — вот почему мы должны уничтожить рассадник терроризма и экстремизма, который во многом мы сами и создали, уничтожить полностью как государство и передать освободившиеся территории другим государствам. Мы должны продемонстрировать всему миру решимость и мощь, мы должны дать им понять. что любое выступление против нас обернется не только приобретением новых земель, находящихся под сенью зеленого знамени — но и к утрате тех, которые уже под ним находятся. Мы не должны стесняться или стыдиться того, что мы есть такие, какие мы есть.
— Здесь не предвыборный балаган, — мрачно сказал Шварц, выражая то, что адмирал Маллен не захотел говорить. Кое-кто до сих пор числили Петреуса возможным кандидатом в президенты США, популярности в этом кабинете ему подобное обстоятельство не добавляло.
— Господа, я отвечаю за каждое сказанное мной слово! — резко ответил на выпад в свою сторону Петреус. — Я не собираюсь ждать, пока потери моего контингента превысят русские потери в предыдущей кампании, прежде чем принять решение! Время терапии закончилось, настало время хирургии!
— Нортон… — внезапно сказал адмирал Маллен.
— Да, сэр! — встрепенулся командующий ВВС.
— Если пакистанцы запустят одну-две их чертовы штуковины, мы сможем что-то сделать с ними?
— Полагаю, что да, сэр, — осторожно ответил командующий ВВС. — Если я правильно понял — речь идет о довольно примитивных ракетах, не снабженных устройствами прорыва ПРО. Недавно флот и мы проводили совместные учения по наведению на цель и перехвату боеголовок баллистических ракет. В качестве мишеней использовались боеголовки примерно соответствующие старому советскому СКАДу. Флот использовал ракеты RIM-161 Standard Missile 3 и систему Aegis, а мы наводились по командам Advanced Hokay с авианосца и использовали для перехвата F15 с ракетами Advanced AMRAAM. Общая эффективность перехвата составила девяносто восемь процентов, при том что мы моделировали одновременный пуск десяти ракет противника. Если брать в расчет возможность установки систем Thaad и Patriot RAC-3, которые тоже обладают возможностями перехватывать баллистические ракеты…
— От этого стоит воздержаться, — сразу заявил Петреус.
— Почему?
— Если мы начнем развертывать батареи этих комплексов — пакистанцы стразу все поймут.
— Но их может развернуть та же Саудовская Аравия, чтобы защитить регион. Она же купила их у нас.
Генерал Дэвид Петреус с разочарованным видом покачал головой.
— Сэр, похоже вы так ничего и не поняли из того, что я пытался сказать. Вы воспринимаете Саудовскую Аравию и правящий там режим как хороших мусульман, а Пакистан и правящий там режим как мусульман плохих. А это не так, и в таком восприятии части исламского мира и заключается наша главная проблема, не позволяющая одержать победу. Хороших, лояльных нам мусульман не существует в природе. Есть те, кто торгует с нами, и есть те, кому нечего нам предложить. Есть те, кто говорит хорошие и правильные вещи, и те, кто говорит вещи плохие. Но все они ненавидят нас и хотят нас уничтожить. Все без исключения. Если в Саудовской Аравии узнают про то, что мы затеяли, — а они обязательно узнают, если мы предложим им вывести свои пусковые установки к определенной дате — об этом узнают и в Пакистане. Я не буду спорить, что часть саудовской армии и элиты ориентирована на нас — но это только часть, и не самая большая. А остальные нас ненавидят. И я не хочу, сэр, играть в орлянку жизнями американских военных летчиков и заранее предупреждать хотя бы самых лояльных из лояльных мусульман, пусть даже намеком о том, что должно произойти.
— То есть мы оставляем регион без прикрытия?
— Почему? А на что предназначена наша группировка в Персидском заливе? Система Aegis на ней плюс истребители с иракских аэродромов образуют завесу.
Адмирал Маллен мрачно размышлял.
— Президент никогда не пойдет на это…
— Почему бы не спросить его об этом?
Маллен скривился, как будто проглотил целиком лимон.
— Хорошо. Первый этап — бомбардировщики, группа планирования ВВС подкорректирует ваш план, возможно, обойдемся без того, чтобы устраивать репетицию третьей мировой. Что дальше?
— Дальше — одновременный удар «Томагавками» с бомбардировщиков «Б-52», взлетевших с Диего-Гарсия и с ракетных подводных лодок. Необходимо залегендировать наличие в районе одновременно двух авианосцев — один пойдет в порт приписки из Персидского залива, второй — пойдет ему на смену. Заранее снарядить все палубные группировки, они должны будут добить аэродромы, которые еще будут действовать, и зачистить небо. На все на это — день, максимум два. Все надо делать настолько быстро, чтобы никто не успел опомниться и предпринять контрмеры. Желательно залегендировать военные приготовления чем-то, что уже раскручено и не будет вызывать вопросов — например, подготовкой удара по Ирану. Это уже давно педалируемая журналистами тема, и, сосредотачиваясь, мы не вызовем излишних вопросов и догадок. Ну, а дальше — Пакистан забирает себе Индия. Или Китай, что вообще-то равнозначно, сэр. Возможно даже, что и Китай; Китай заинтересован в продвижении на запад не меньше, чем Индия — на север, а порт Карачи для Китая по стратегической важности не уступает всему его побережью, потому что дает прямой выход в Индийский океан и короткий путь через Афганистан — к Ирану, к его нефти и газу, а там и ко всему Персидскому заливу. Если даже Китай и Индия схватятся за остатки Пакистана — это опять-таки нас не будет касаться, пусть себе воюют. В этой ситуации, сэр, кто бы что ни предпринял — Соединенные Штаты Америки окажутся в выигрыше в любом случае.

Примерно через месяц план, доработанный специалистами USSTRATCOM, попал на стол к Президенту США Бараку Хусейну Обаме. Барак Обама, некогда уверенно жегший глаголом сердца людей, был уже не тем, каким прежде. Он пришел к власти, обещая закончить иракскую и афганскую компании, — и иракскую худо-бедно закончил, а афганская, похоже, только сейчас и начиналась. Он обещал побороть экономический кризис — и поборол его, вот только кризиса больше не было, но и роста тоже не было, экономические показатели были приемлемыми, а страна на деле все больше и больше погружалась в пучину депрессии. Лидер консервативного большинства Ньют Гингридж и безумная популистка Сара Бейли били по нему все более и более крупным калибром, и он уже тогда стал понимать, что на выборах двенадцатого его песенка окажется спетой. Барак Хусейн Обама всю жизнь руководствовался соображениями здравого смысла, он верил в здравый смысл, и у него не было никакой иной платформы и никакой идеологии, кроме идеологии здравого смысла. Только заняв пост главы государства и став самым могущественным человеком на планете, он понял, какое скудоумие и безумие царит везде, в том числе и в той стране, которой он управляет. Люди давно забыли соображения здравого смысла, и, апеллируя к здравому смыслу, ими невозможно было управлять. Взять ту же дикую историю с мечетью на месте разрушенного ВТЦ — только когда этой мечетью, историей с ее строительством, проехались по нему, как асфальтовым катком, он понял, что в этой стране говорится одно, а люди чувствуют и делают совершенно противоположное. Сара Бейли поняла это раньше него самого — и активно, бесстыдно пользовалась этим.
Государство Соединенные Штаты Америки, которое некогда бы светочем для всего остального человечества, стремительно разгоняясь, шло под откос. Рельсы пока еще были под колесными парами — но впереди уже виден был обрыв.
Получив готовый план агрессии против Пакистана, президент пришел в ужас. Он неоднократно просил генералов закончить эту войну на тех или иных условиях — сейчас же перед ним лежал план начала третьей мировой войны. Еще он понял, что генералитет начинает постепенно выходить из-под контроля — а ситуация в стране была уже нестабильной, это была не середина семидесятых с ее мирническими манифестациями. Слишком много проигравших, слишком много тех, кто хочет быстрых, простых и наглядных путей решения проблем. А простые решения сложных проблем — это одно из определений фашизма.
В течение следующего месяца Маллен, Петреус, МакКристал получили либо отставки, либо были переведены туда, где они не могли ни на что влиять. Собственной военной команды у президента не было, и он вынужден был назначить на освободившиеся посты тех, кого лично не знал.
В течение одиннадцатого-двенадцатого года ситуация в Афганистане и вообще во всем Центрально-Азиатском, Ближне-Восточном и Северо-Африканском регионах резко обострилась. Барак Хусейн Обама проиграл-таки свои вторые выборы, как и предсказывал, — и власть в Вашингтоне перешла к республиканцам. К худшим из них. У них были громкие слова — и больше ничего не было.
Потом, когда стало понятно, что дальше уже нельзя, когда появились уже внепартийные популисты и возникла угроза распада самой американской партийной системы, кто-то вспомнил про план .
В числе прочего, план доработали, введя в него новую цель — Исламскую Республику Иран. По данным АНБ, Иран уже обладал несколькими ядерными взрывными устройствами, нападать на него пока смысла не было — шиитский Иран был отличным противовесом агрессивному суннитскому блоку, включая бывший Ирак, ОАЭ, Саудовскую Аравию, и арабским неонацистам, тайно пестуемым Турцией. Никто в США не одобрил бы военную кампанию против Ирана в сложившейся ситуации, кроме разве что самых отмороженных неоконов. Но военная машина уже набрала ход — и потому АНБ, все больше заменявшее на посту главной разведывательной структуры США сильно разложившееся ЦРУ и Пентагон, затеяли кампанию против Ирана, но чужими руками. В рамках этой кампании они пригласили нескольких израильских генералов и разведчиков на неофициальный тет-а-тет. Просто собрались за двумя сдвинутыми вместе столиками в кафе «Граунд Зеро» во внутреннем радиусе Пентагона. И дали израильтянам понять, что США крайне заинтересовано в решении иранского вопроса и окажет существенную помощь всякому, кто сможет его решить.

11 апреля 2015 года
Узбекистан, Ташкент
Одиннадцатая мотострелковая бригада
Сержант Владимир Юрьев

То, что происходило сейчас в Средней Азии, было, в общем-то, ожидаемо и понятно — это не могло не происходить. Ведь такие организации, как Аль-Каида, Талибан и Хизб ут-Тахрир — они появляются не на пустом месте, и не потому, что собрались несколько десятков недобрых людей, желающих перед тем, как отправиться на тот свет, забрать с собой как можно больше других людей, отличающихся от них. 
Эти организации возникают тогда, когда есть какая-то проблема, не находящая своего разрешения в существующей парадигме мира. Так, например, Талибан возник тогда, когда в Афганистане не было порядка и не было сил, способных его обеспечить, — любой, сколько угодно жестокий, но порядок. Аль-Каида возникла как инструмент борьбы за мировое господство, потому что Соединенные Штаты Америки и вообще Запад в целом все более и более не соответствовали занимаемому ими положению, а проверить, насколько они ему соответствуют, — было нельзя из-за наличия у них ядерного оружия. Хизб-ут-Тахрир возник и приобрел немалую популярность как реакция на то, что происходит в бывшем Советском Союзе — и не только в республиках, но и в самой России. Он возник как реакция на безнадежность, наглую, разнузданную коррупцию и отсутствие социальных лифтов, то есть отсутствие прежде всего для молодежи возможностей изменить свое незавидное положение. С тех пор как возник пресловутый кризис — а он был и есть свидетельством исчерпания возможностей старого экономического уклада и отсутствия более возможности жить в долг и за чужой счет, — популярность подобных организаций только росла, приток новых членов увеличивался после каждого ухудшения экономической ситуации. А она не могла не ухудшаться — вместо того чтобы строить или хотя бы проектировать какой-то новый экономический уклад — «лидеры» пытались оживить старый, вкачивая в него деньги и получая на выходе чудовищный уровень спекуляций и инфляцию. Ничто уже не стоило своей цены, и единственное, что пока не обесценилось, — человеческая жизнь. 
Но у всех организаций, упомянутых выше, были две общие черты. Они всегда складывались в тех местах, где люди чувствовали несправедливость власти, и в тех местах, где было много молодежи. Второе даже важнее, чем первое. Много молодежи в одних местах и много стариков в других — вот хворост для страшного мирового пожара. Эта молодежь в старой экономической парадигме была никому не нужна, у нее не было никаких шансов изменить свое незавидное положение. Так получалось, что в странах — старых лидерах богатство (чаще всего фиктивное) распределялось не в соответствии с работой, а в соответствии с некими другими параметрами и установками, и сокращение населения там было в чем-то выгодным — большее благо делилось на меньшее количество людей. Более того — все больше и больше блага требовали себе старики, которых было все больше и больше но эти старики не способны были защитить свои права примитивной физической силой и, в общем-то, были никому не нужны, даже в своих странах. Даже в них появлялось все больше и больше разгневанных молодых людей, не желающих жить в мире стариков. А на Востоке, в мире обездоленных, слишком многие понимали, что единственный их шанс в жизни — не вписаться в существующий порядок вещей, а разрушить его и строить свой. Просто потому, что их больше, у них есть автоматы и желание убивать. 
Было и еще кое-что. На какое-то время в мире осталась всего лишь одна господствующая идеология — идеология капитализма. Но она, эта идеология, не была приемлема для большинства населения земли, коммунистическая же идеология была дискредитирована и разрушена. И вот на ее место взошла другая, родственная и очень сильно похожая идеология, апеллирующая не к праву, а к справедливости, не к конкуренции, а к солидарности — агрессивный ислам. Агрессивный потому, что именно он требовал мирового передела, — капиталистов все устраивало. Ислам появлялся там, где не было капитализма, где он отвергался, — он появлялся даже, скорее, как защитная мера против капитализма. Вот почему агрессивный ислам стал понемногу приживаться и в России — там, где его не было никогда. 
То, что произошло год назад здесь, в Ташкенте, было больше, чем просто преступлением, — это было ошибкой. Российская власть, глупая, беспринципная и своекорыстная — очень опасное сочетание! — пошла на этот шаг по нескольким причинам. Первая, Узбекистан — это не просто страна, это сильнейшая страна региона, и это страна, добывающая столь нужный в газовом балансе России газ. Ее переход под власть исламских радикалов грозил обрушением всей конструкции среднеазиатской стабильности. Власть в этом регионе не была народной — она была антинародной, она существовала за счет народа, угнетая, грабя и подавляя народ. Ее нельзя было назвать демократической, потому что интересам народа она не отвечала ни в каких раскладах. И если обрушение власти в Кыргызстане, основанное не на исламе, а на простом разнузданном бандитизме и басмачестве, мало что значило, это было чисто локальное событие — то установление исламской диктатуры в Узбекистане давало слишком скверный пример для всех соседних республик и грозило превратить всю Среднюю Азию в пылающий костер экстремизма. 
Вторая причина — это газ. Газ был как в самом Узбекистане, так и в Туркменистане, который мог рухнуть следом, а, кроме того, через Узбекистан проходил газопровод. Когда-то давно Советский Союз высмеивали за то, что он оказывал помощь, в том числе военную, просто так, тем, кого считал правым в какой-то ситуации. Что ж, сейчас мы попытались провести чисто захватническую войну, имеющую экономические причины и нацеленную на грабеж другого народа, — чем русские никогда в жизни не занимались. Во многом эта война была спровоцирована Газпромом и его интересами. Результаты, как и следовало ожидать, были печальными. 
Третья причина — это простая дезинформация. Американцы, сами истекая кровью в Афганистане, сумели подкинуть нам информацию, согласно которой они планировали высадиться в Узбекистане, используя силы восемьдесят второй воздушно-десантной дивизии и отряды частных контракторов-наемников. Для России сразу стало «делом чести» опередить американцев — и мы ринулись вперед, даже не поняв, что американцы просто затягивают нас в кровавую трясину, чтобы либо уцепиться за нас и выбраться — либо погибнуть вместе. 
А проблема, вырисовавшаяся после вторжения, была одна, и вырисовалась она во всей своей неприглядной красе. Мы не могли дать узбекам ничего лучшего, чем то, что было у них до этого. Вторгаясь в Афганистан — что было не меньшей ошибкой, — мы хотя бы могли предложить афганцам не просто войну, а строительство справедливого общества, настолько справедливого, что даже после нашего ухода поверившие нам афганцы продолжали сражаться против не только банд вооруженной оппозиции, но и против регулярных частей пакистанской армии. Здесь же мы не сделали ничего, кроме бомбежек повстанцев и организации новой власти, «подконтрольной России», и состоящей из практически тех же лиц. 
Так мы стали оккупантами. 

Гражданский аэропорт на интересы группировки не работал, базой штаба объединенных сил и заодно авиабазой был избран бывший авиазавод им. В.П. Чкалова. Построенный советской властью и разгромленный властями независимого Узбекистана, он как нельзя лучше подходил для размещения штаба Объединенных сил — с уже готовым охраняемым периметром, с огромными цехами, с целым заводским аэродромом. Когда сюда высаживались десантники девяносто восьмой дивизии — они удивились стоящим в цехах огромным самолетам в основном в высокой степени готовности — было такое ощущение, что все ушли отсюда, из цехов, только вчера и утром придут и снова начнут работать. Потом, в горячке, чтобы освободить место, самолеты чуть не взорвали, но потом пришел приказ, их отбуксировали на открытые стоянки, часть из них оснастили двигателями, и они кое-как улетели в Ульяновск на достройку, а две машины так оживить и не удалось, и они так и стояли на бетонке под дождем и палящим солнцем, как мрачные памятники развала огромной и великой страны, которая отправляла таких птиц в небеса. Увы… обмельчали все сейчас.
Сержант Владимир Юрьев, недоучившийся офицер «сердюковской поры», ставший сержантом, вместе с более чем двадцатью другими летел попутным бортом из Астрахани, на смену. Шли над Каспием, потом над Казахстаном. Вообще, захват Узбекистана, который, в общем-то, облегчил жизнь всем близлежащим странам, не был понят и оценен ими. Сразу же развалилось СНГ — это и так было мертворожденное образование, выход из него большинства членов просто подвел итог под политической агонией. Фактически развалилось и ОДКБ — из него не стали демонстративно выходить просто потому, что там был Китай. Все страны Востока начали усиленно искать себе «партнеров» на стороне — Туркменистан и Таджикистан мгновенно начали домогаться (именно так это и выглядело) благосклонности Ирана; Азербайджан сразу подружился с Турцией; Грузия уже равно флиртовала с НАТО. Почти сразу после удара по Узбекистану и начала там войсковой операции — серьезно полыхнуло на Украине; Польша и Румыния сделали практически то же самое, что сделала Россия, — некое табу на резкие движения, на силовое решение территориальных вопросов, и так подмытое действиями США, теперь было окончательно сломлено. Скорее даже Россия его сломала — она поступила точно так же, как поступали и поступают США, но Америка в глазах мирового сообщества была легитимным «мировым жандармом», который вправе так поступать, а вот Россия — нет. Сложную позицию занял Казахстан — осуждая Россию (тише всех), он не вышел из таможенного союза, но одновременно резко переориентировался на Китай. Китай же неожиданно повел себя довольно холодно, сразу дав понять, что, кроме экономического сотрудничества и природных ресурсов Казахстана, больше его ничего не интересует, и ни о каких китайских базах или китайских военных советниках не может быть и речи. Если Казахстан желает приобрести китайское оружие — то это его право, и оружие будет продано — но опять-таки без всякого продолжения и без всяких военных обязательств. Немало озадаченный такой постановкой вопроса Казахстан решил «придержать коней» и больше ни к кому с предложениями вассалитета не обращался.
Из тех, кто летел сейчас с Юрьевым, сержант знал лично только троих, с ними и сел, подложив под задницу что помягче. Курить было нельзя, поэтому травили разговоры и байки почти все время полета. Разговоры были веселыми, не подавленными — в основном о бабах. Ташкент считался не таким плохим местом, почти европейский город с метро, население больше миллиона человек, узбеков немало — но и русские есть, и казахи — много кто есть, Ташкент в отличие от старой столицы региона Бухары развивался как многонациональный город.
Самолет тяжко плюхнулся на бетонную полосу, пробежал по ней и, завывая моторами, начал заворачивать на стоянку. В десантном отсеке те, кто спал, проснулись, собирали вещи, хлопали по карманам — не потеряны ли документы… и у всех было какое-то сосущее чувство в груди, какое бывает, когда после долгой дороги прибываешь в чужое и незнакомое место. Чувство, словно предсказывающее сложности и неприятности на новом месте…
— Будь здоров, братуха! — Санек, «владимирский тяжеловоз», пулеметчик Национальной гвардии, сбежавший в армию из спившегося в ухнарь русского села и от грошовой зарплаты тракториста, первым встал, протянул огромную, как лопату, руку. — Даст бог, свидимся.
— Тебя куда, говоришь, дергают?
— В Ургенч, нефтяников и газовиков охранять. Глушь страшная.
— Обязательно свидимся. В Ташкент — все дороги сходятся, — пожимая руку, сказал Юрьев с видом бывалого кадрового офицера, тщательно скрывая свой страх.
— Бывай и ты, казак! — Сам Владимир протянул руку чернявому, резкому, с короткой бородкой, несмотря на молодость, Михаилу, с которым познакомился в сержантском учебном центре под Уфой. — Если что, не забывай, заходи.
— Обязательно, Владимир. — Михаил почему-то говорил, как нерусский, произносил имена полностью, а не как обычно: «Вован» или «Вовчик». — И ты, если в Термезе будешь, милости просим.
— Нет, уж лучше вы к нам.
Термез славился как место скверное, опасное — граница, одним словом, с той стороны в то время уже такой бардак был…

Естественно, никто их встречать не собирался — довезли и ладно, в русской армии не было принято излишне заботиться о личном составе, как, скажем, в армии американской. Здесь в апреле было самое время — не мрачная слякоть с остатками черного от грязи снега, как в России, не разъезжающаяся под ногами жирная жижа, после километра бега по которой сапоги по паре килограммов точно весят, — а теплая и сухая восточная весна, с цветами на деревьях, сухой землей, первыми листками на деревьях и приветливым, ласкающим, а не обжигающим, солнцем. Температура была градусов двадцать — в самый раз для человеческого существования, и в воздухе пахло почему-то хлебом. Может быть, поэтому эвакуированные говорили: Ташкент — город хлебный…
В штабе до Михаила и до всех, кто прилетел, конечно же, не было никакого дела, в одной комнате его послали в другую, в другой — элементарно послали по известному адресу, и неудивительно — в разгар рабочего дня там собрались военные, и на столе открыто стояла бутылка 0,7 — «Кремлевская», видимо, с бортом привезли, только разливать начинали. С трудом Михаилу удалось разыскать какого-то майора, ответственного за кадры, — тот сидел за столом, перед ним был специальный, ударопрочный мобильный компьютер, недавно закупленный для армии в большом количестве, всю оставшуюся часть стола занимали небрежно сваленные бумаги. Майор тыкал в клавиатуру одним пальцем и матерился — не привык, видимо, к сложной технике.
— Тебе чего? — неприветливо спросил он.
— Сержант Владимир Юрьев, прибыл для дальнейшего прохождения службы, одиннадцатая мотострелковая.
Майор повертел в руках новомодную карточку — удостоверение личности военнослужащего, там была магнитная полоса, и надо было ее прокатать, чтобы получить всю информацию, но прокатывать здесь было негде. Повертел в руках командировочное предписание.
— И чо? — задал он поразительный по глубине мысли вопрос.
Когда их офицерское училище закрыли в неделю, а всех недоучившихся офицеров надо было куда-то девать — приехавший из Москвы полковник толкнул речь. Из этой глубокомысленной и тщательно выверенной речи следовало, что армии сейчас крайне нужны сержанты, просто страсть как нужны. А офицеры не нужны. Вот так разом — неделю назад были нужны, а теперь вдруг раз — и не нужны. Зато очень нужны новой русской армии сержанты, потому что сержантов нет и с личным составом заниматься некому. Так что если кто пойдет в сержанты — то потеряет он на этом немного, а в денежном довольствии даже приобретет.
Вообще, если сравнивать с Советской Армией и ее системой званий — то Российская армия, реформированная по Сердюкову, — это страх божий, сразу понятно, что маэстро про армию знал только то, что ему из иностранных книжек референты преподнесли, и даже не вникал особо, просто прочитал и собезьянничал, причем с ошибками. В Советской Армии в самом начале солдатской карьеры было сразу несколько вариантов продвижения по службе. Первый уровень — это ефрейторский, ефрейтор — это старший солдат срочной службы, кандидат на сверхсрочку. Три сержантских звания — младший сержант, сержант и старший сержант — это, конечно, не одиннадцать американских сержантских степеней, но хоть что-то. Если есть высшее образование — пожалуйста, прапорщик и старший прапорщик, на этих должностях служили настоящие профессионалы, у них было неплохое денежное довольствие, и эти должности я бы соотнес со штаб-сержантом и ганнери-сержантом морской пехоты США. Дальше шли звания офицерские, офицеры часто исполняли обязанности, которые в армии США исполняют сержанты, но и это было обоснованно! Дело было в том, что армия мирного времени в военное должна была увеличиться в несколько раз, и нужны были именно офицеры, то есть военнослужащие, умеющие командовать людьми. Поэтому в мирное время в армии и в самом деле был избыток офицеров. 
В армии США есть изначально два пути — сержантский и офицерский, сержанты непосредственно командуют людьми, офицеры осуществляют менеджмент (в армии это важно!) и работают на сложной технике — в ВВС, например, на тяжелом бомбардировщике пилотский и штурманский состав — это не ниже, чем офицеры среднего звена, за штурвалом может быть офицер в звании от майора до бригадного генерала. Существует одиннадцать сержантских званий, и каждый волен выбирать .
Мусью Сердюков же за каким-то чертом ликвидировал прапорщиков (профессионалов!), резко сократил количество офицеров, сделав невозможным командование отмобилизованной армией, и увеличил количество сержантов — но не дал им перспективы карьерного роста! 
Слов нет. 
Обучение сержантов, по словам полковника, должно было вестись в одном из десяти новых учебных центров, где и гостиницы как казармы, и Интернет, и современные методы обучения. На деле же — обычный полигон Советской Армии, косметически отремонтированные казармы (интересно было бы узнать, сколько в ремонт грохнули) и дико выглядящие плазменные панели на стенах, которые вроде как полагалось смотреть в свободное от службы время. Учили их в принципе тому, чему и должны учить обычного сержанта в армии, — стрелять на полигоне, водить боевую технику из той, которая была на полигоне. Повезло только в том, что в составе офицеров полигона попались люди, прошедшие Чечню и хорошо понимающие, чем оборачивается плохая подготовка личного состава. По собственной инициативе и в свободное время эти люди учили совсем не тому, чему положено учить по спущенной сверху программе. Нет, были совсем другие дисциплины — зачистка, штурм помещения, снятие и установка растяжек, выявление боевиков по визуальным признакам при фильтрации, размещение личного состава при передвижении на бронетехнике, действия при подрыве, действия при попадании колонны в засаду. Учили жестко, бывало, что и с рукоприкладством, но по-иному в армии не учат. Больше пота — меньше крови.
И здесь товарищу Сердюкову не повезло с референтами. Судя по тому, как выглядит сейчас подготовка американской армии, — ее им ставили офицеры вермахта, которые первыми внедрили эту систему подготовки и с ней дошли до Волги и Москвы. В Пруссии, а потом и в Германии не было военных училищ как таковых. Были курсы. На каждом курсе учили чему-то своему — где водить машину, где организовывать противотанковую оборону и лично поражать цели из противотанковой пушки, где-то вести бой в городе. Не было училищ, которые образовывают от и до и выпускают готового офицера с соответствующей военно-учетной специальностью. В каждом полку и дивизии вермахта существовал список курсов, которые должен окончить тот или иной военнослужащий для присвоения очередного звания или назначения на какую-то должность. Совершенно необязательно было проходить эти курсы враз — их проходили постепенно, часто даже не отрываясь от повседневной службы. Например, для того чтобы научиться водить машину, совершенно необязательно куда-то ехать — нужно просто несколько машин в части и несколько внештатных инструкторов, которые сами умеют водить машину. 
В армии США сейчас внедрена точно такая же система — на каждой базе существует учебный центр, специализирующийся на чем-то одном. Например, на базе амфибийных сил в Коронадо готовят боевых пловцов для флота, но еще и преподают курс легких водолазов — разведчиков для армии, который в принципе может окончить любой желающий, завизировав рапорт у командира и сдав физические тесты. Нет, есть, конечно, и общеподготовительные центры — такие, как Пэрис Айленд для морской пехоты, но там обучение длится месяцами, а не годами, как у нас. И потом морской пехотинец добирает необходимые курсы. А в каждом экспедиционном корпусе морской пехоты командование формирует особые роты и взводы — например, взвод боевых пловцов, взвод глубинной разведки, обученный затяжным прыжкам с парашютом, взвод по борьбе с терроризмом, прошедший курс подготовки у специалистов по антитеррору ФБР. Таким образом, в руках командующего американским экспедиционным корпусом морской пехоты находится универсальное подразделение, в котором найдутся люди и команды, способные выполнить любую возможную и невозможную задачу. 
Увы… мсье Сердюков, разогнав военные училища, предложил взамен только их ухудшенные аналоги, разгромил учебную базу, разогнал преподавателей — и на этом успокоился. 
Как бы то ни было — на сержантском уровне сержант Юрьев был подготовлен неплохо, даже более чем неплохо. Но почему-то в учебке никто не научил его, что отвечать на вопрос старшего по званию «И чо?».
— Ну, я это… служить приехал, — не менее глупо сказал он.
Чуть потянул носом воздух — перегара не почувствовал. Видимо, этот майор и трезвый такой, что же бывает, когда он пьяный…
— Вижу. Тут все служить приехали.
Майор странно шмыгнул носом.
— Ты в какой бригаде?
— В одиннадцатой.
— А служить где?
— В Ташкенте, сказали.
Майор расхохотался — неожиданно заливисто, весело.
— Ну, ты, мил-человек, дал. В Ташкенте… — И мгновенно посерьезнев лицом и понизив голос, спросил: — Есть?
Увы… типичный вопрос. Одиннадцатая бригада стояла по всему Узбекистану, осуществляла миротворческие функции, боролась с бандами и поддерживала штаны местной армии и милиции, из которой что ни день, так если не дезертир — то беглец. Самые «теплые» места были в Ташкенте, тут были и казармы нормальные, и девочки, да и вообще — миллионный, вроде как цивилизованный город. Но естественно — не бесплатно. 
— То есть, товарищ майор?
Майор махнул рукой.
— То и есть. На, держи бумаги свои. Как только подойдет кто — я тебе маякну.
— Есть. А когда… подойдет?
— Скоро подойдет. Скоро. Без места службы не останешься.

«Подошли», когда новоиспеченный сержант Российской армии уже устал сидеть и смотреть. Здесь и в самом деле были жесткие стулья, какие обычно бывали в школах, — вот он и сидел на них напротив кабинета, а никто не обращал на него никакого внимания. Его поразило, что все что-то тащили — почти половина из числа прошедших мимо него что-то тащили либо из кабинета, либо в кабинет, что — он не мог понять. В одном случае точно — ковер, а что в сумках?
Непонятно…
Когда терпение его лопнуло и он решился-таки опять зайти в кабинет к майору, сказавшему «И чо?» — из кабинета майора вышел офицер, который зашел туда раньше. Юрьев как раз поднимался, офицер с капитанскими погонами мгновенно оглядел коридор и шагнул к нему. Капитанские погоны на едва ли не сорокалетнем мужике значили много — обычно они были или на совсем плохих офицерах, или на совсем хороших, которых нельзя уволить, потому что кому-то надо и службу служить, но кто не выслуживался, не лебезил, не заносил и имел отвратительную привычку говорить начальству в лицо неприятную правду. Этот, судя по всему, относился ко второй категории — неопределенного цвета, застывшие глаза и плавные, но точные движения, выдающие человека, не год и не два помотавшегося по горячим точкам.
— Юрьев?
— Так точно.
— Капитан Белый. Одиннадцатая мотострелковая?
— Так точно. — Юрьев протянул предписание, капитан небрежно сложил его и сунул в карман, даже не посмотрев.
— Вещи твои все здесь?
— Так точно.
— За мной.
На заводской стоянке, огороженной железобетонными блоками и колючей проволокой, их ждал новенький трехосный «Медведь», машина, устойчивая к взрывам и теоретически держащая «по кругу» 12,7, как на практике было — сержант не знал. Их учили на стареньких восьмидесятках, там личный состав почти всегда передвигался не под броней, а на ней, потому что с боков мог пробить даже пулемет. Здесь же можно было ездить и под броней — высокая, крепкая, совсем как американская машина с противогранатными решетками со всех сторон и башенкой от БТР-82 на крыше.
У машины стоял часовой — похвальная предосторожность, не все офицеры выставляют часового на своей территории, а между тем магнитную мину могут прилепить где угодно, только зазевайся. Часовой был совершенно колоритным типом — здоровяк, голый по пояс (удивительно при не такой уж и жаркой погоде), на голове вместо уставного головного убора черная бандана с пиратским флагом, в руках пулемет «Печенег», длинная лента идет назад, за плечо и скрывается в рюкзаке — получается, это две сцепленные ленты на двести пятьдесят — пятьсот патронов, готовых к немедленному применению. На носу у здоровилы были противосолнечные очки, на теле — татуировки, не уголовные, а скорее «понтовые», типа терминатора с пистолетом. Как минимум две свастики.
— Зиг хайль! — поприветствовал своего командира здоровяк, вскинув руку в фашистском приветствии.
— Наряд вне очереди, — констатировал беззлобно командир, — готовишь сегодня ты.
— А жрать будете? — не обиделся здоровяк.
— С голодухи и лягушки полетят. Молодое пополнение у нас. А это — Коля. Фашист.
Коля протянул Юрьеву руку.
— Фашист, — представился он.
На руке у здоровилы были обрезанные велосипедные перчатки, как и у командира. Этакий шик… Юрьев уже начал опасаться за то, куда он попал.
— Сержант Юрьев. Можно Володя.
Здоровила оглушительно захохотал.
— Точняк новенький, — констатировал он, — кликуха есть? Нет? Ништяк, придумаем.
— Хорош базлать, — сухо сказал командир, — где Репей?
— Щас придет. Поссать отошел.
— Знаю я его — поссать. Тоже напрашивается.
Тот, кого звали Репьем, — маленький, вечно улыбающийся живчик, появился со стороны ангаров, он бежал, таща на загривке здоровенный мешок, автомат с подствольником и двумя магазинами, смотанными черной «электрической» изолентой, на бегу бил его по груди.
— Что за самовольные отлучки? — спросил Белый. — Тоже наряд захотелось?
— Прошу прощения, тащ капитан, зему встретил.
— Намародерил?
— Так точно. Разрешите за руль? О, а это кто у нас?
— Новенький. Потом представитесь, как приедем. Давай за руль.
— Так точно, разрешите исполнять?
Мародер сноровисто закинул мешок в кузов, сам пошел за руль.

Внутри «Медведь» был устроен на удивление логично и грамотно, видно, что те, кто его разрабатывал, не просто воплощали в жизнь свои фантазии, а консультировались с офицерами, прошедшими горячие точки. По центру бронекузова шел ряд прочных стоек-колонн, они увеличивали жесткость конструкции, способность ее противостоять взрыву, и к ним с двух сторон крепились сиденья. Сиденья — пусть машина и была бронированная — крепились не к бортам, чтобы личный состав можно было расстреливать в спину, а к этим центральным стойкам, а на полу был слой резины в руку толщиной — чтобы при подрыве личный состав не ломал ноги. Напротив каждого сиденья была не только бойница, но и что-то вроде складного кронштейна, чтобы если сунул, к примеру, автомат в бойницу — то можно было бы не держать его всю дорогу руками. Еще в кузове были какие-то два ящика, но что в них было — непонятно.
— Ствол есть? — спросил Фашист, как только они залезли в кузов и захлопнули за собой дверь.
— Нет. Не выдали еще.
— Ничо. Получишь. Левака много. Погоди… вон там глянь? Щас… я сам.
Фашист добыл откуда-то старый «АК-74» с деревянным прикладом — вещь для понимающих. Тогда как следует делали, по-честному. Ресурс ствола — больше современного вдвое. К автомату был рыжий магазин от РПК на сорок пять.
— С той стороны вставай, значит. Как начнут по нам палить — и ты пали, яволь?
Вот такой вот инструктаж. Юрьев, не желающий портить отношения со столь странным сослуживцем и, честно говоря, опасающийся его, понятливо кивнул.
— Понял.
— Зер гут. Только это… Мы тут братву по городу соберем, ты не пали куда попало. А то своего пристрелишь, потом всю жизнь расстраиваться будешь. Пока я не начну шмалять — и ты не шмаляй. Или крикну.
— Понял, — вторично ответил Юрьев.

Город Ташкент, начиная со времен мятежа, немало обезлюдел. По соглашению сторон его держали не русские, а сами узбеки, и это было плохо, потому что среди узбекской армии и милиции было много тайных сторонников Хизб-ут-Тахрир. Города не коснулась война — сепаратисты подошли вплотную, но начать штурм и даже обстрелять как следует не успели — русские штурмовики нанесли по ним ракетно-бомбовый удар, а потом высадилась девяносто восьмая дивизия ВДВ. Но все равно было видно, что в городе идет тихая и жестокая война — блоки на улицах, разбитый асфальт, полупустая Озбекистон, некогда главная улица страны, на которой были дорогие бутики. Узбеки были на новеньких «УАЗах» со снятыми стеклами, все в бронежилетах и с оружием. Было видно, что им страшно. На стенах кое-где попадались следы от пуль и черные пятна гари, стекла кое-где были выбиты, и было видно, что многие квартиры пустуют. Когда-то давно квадратный метр жилплощади в новых домах Ташкента стоил за тысячу долларов, теперь и за сотню было не продать, многие продавали, как могли, и уезжали, чувствовали — ничего не кончилось, все только начинается. Парадоксально, но в городе обосновалась и даже росла колония русских беженцев из Восточной Украины — жилье здесь было не просто дешевым — даже у кого совсем не было денег, мог найти пустующую квартиру, где погибли хозяева, и поселиться в ней. Власти в России вроде как агитировали расселяться по колхозам, вставать на землю, даже строили какие-то поселки, под объективами телекамер передавали ключи от жилых домиков новоселам. Но факт оставался фактом — беженцы либо концентрировались в Ростове и окрестностях, надеясь вернуться, либо ехали сюда, потому что здесь можно было хорошо устроиться: что в армии, что в милиции, что на приисках и нефтяных качалках были рады русским людям, и даже узбекские власти понимали, что их опора — не узбеки, каждый второй из которых держит ствол в схроне и ждет прихода банд с той стороны Пянджа, чтобы «продолжить банкет». Можно было найти место с зарплатой и сорок, и пятьдесят тысяч, и даже больше — что даже для России было неплохо, а для полумертвого «агрохозяйства» или шахтерского городка в глуши — и вовсе прекрасно.
«Медведь» шел по дороге тяжело и солидно, отрабатывая подвеской от БТР все неровности и ухабы, мотор тут был «камазовский», шумел изрядно. Они проскочили мимо какого-то рынка прямо на улице — если бы Юрьев служил в Чечне, то он непременно сравнил бы его с грозненским и ханкалинским, но Юрьев в Чечне не бывал и такого сравнения сделать не мог. Потом машина свернула куда-то в сторону и встала, сержант насторожился, и в этот момент в дверь несколько раз с разными промежутками стукнули, явно условным сигналом.
— А вот и братва прибыла, — констатировал Фашист.
В бронекузов один за другим протиснулись три человека, разные — и в то же время чем-то неуловимо похожие. Один — высокий и тощий, в натовской куртке, распахнутой на груди, бритый наголо. Двое других — среднего роста, один усатый, другой просто небритый, причем один явно кавказского происхождения, второй — чистокровный русак. На них была замызганная и перекроенная под свои нужды русская военная форма, и у всех троих были автоматы с подствольными гранатометами…
— Здравствуй, Дедушка Мороз, борода из ваты. Ты подарки нам принес, п…рас проклятый? — сказал длинный, протягивая Фашисту чем-то набитый рюкзак, перед тем как залезть в машину.
— Я не Дед Мороз, я из его кодлы. Отморозок, короче, — немудрено ответил Фашист, — вот как щас уроню ненароком.
— Только попробуй.
Рюкзак, когда его ставили на место, многозначительно звякнул стеклом.
— Давай и твое.
— Дождь нам капал на рыло… И на дуло нагана… — замурчал усатый, протискиваясь в машину. — О, а это кто?
— Новенький. Прилетел только. Прибыл к месту прохождения службы.
— Махно, — сказал усатый, протягивая мозолистую руку — Фашиста ты, наверное, знаешь, вот это — Чех, а вон там — Глист.
— А по морде? — недобро донеслось с другого борта.
— Да брось ты, Вано, — отозвался Махно. — Ну Глист ты, и смирись с этим, в конце концов. Не самая худая кликуха, бывают круче.
— Давай, тебя прокликаю.
— У меня есть уже. Старшие по званию дали, это святое. А у тебя кликуха есть, молодой?
— Нету.
— Ничего, прокликаем, — сказал Махно.
Вообще-то в этот момент сержант Юрьев должен был проявить волевые качества и призвать к порядку распоясавшийся рядовой состав контрактной службы. Но как это сделать практически — он себе не представлял. И автор — не представляет.

ППД батальона особого назначения «Фергана» просто потрясал. Не верилось, что все это было сделано меньше чем за год, по меркам гражданского, на то, чтобы возвести это — требовалось не меньше трех лет. Скорее всего, это циклопическое сооружение устояло бы и при атаке десятикратно превосходящего противника, если у противника не будет гаубиц или танков.
ППД был устроен в таком месте, где его территория не простреливалась ни с одной господствующей высоты, и занимал площадь много больше гектара. У него было три рубежа обороны. Первый рубеж — трехметровая сетка-рабица с крупными ячейками на столбах — просто отмечала периметр и не давала противнику подойти вплотную ко второму рубежу. Между первым и вторым рубежами было от двухсот до трехсот метров в разных местах, и все это пространство было плотно заминировано, а поверх еще брошена МЗП. Минировали по-всякому, и земля уже слежалась, так что на глаз определить, где мины, было почти невозможно.
Вторая линия обороны представляла собой почти непреодолимое для группы людей препятствие, своего рода крепость. То ли бульдозерами, то ли экскаваторами был навален сплошной двухметровый вал земли, а наверху по этому валу был устроен бетонный забор, на треть вкопанный в землю и увитый колючей проволокой. Там, где были устроены огневые точки — а их было много, очень много, — в заборе внизу пробивалась дыра, она расширялась для достаточного обзора, и пулемет или гранатомет били через нее, притом позиции огневых средств были отодвинуты чуть назад, чтобы стрелки не пострадали от осколков в случае, если на заборе подорвется граната.
Огневых средств, прикрывающих второй периметр, было много — пулеметы всех моделей и видов, три четверти — нештатные, китайские всех видов, советские, китайские, румынские и болгарские «ДШК», казахские НСВ. Был даже 14,5 КПВ на колесном станке. Как потом узнал Юрьев — ни один крупнокалиберный пулемет или гранатомет, изъятые у боевиков или вообще каким-либо образом попавшие в батальон, никогда не показывались, они все ремонтировались и приспосабливались к делу, устанавливаясь либо на машины, либо на периметр, и поэтому в батальоне было семь штатных норм крупнокалиберных пулеметов и три нормы ротных, пулеметом вооружались все, кто хотел и мог таскать его на себе. Были на периметре и «Б-10», безоткатные орудия, а вот ЗУ-23-2, ЗГУ-2 и ЗГУ-1 устанавливались на машины как ценное и нужное в боевых выходах оружие. В батальоне не было ни одной транспортной машины, вооружены были все.
Вся территория батальона была изрыта норами, как кусок сыра. Откуда-то взяли большие газовые трубы, и по примеру чеченцев и дагестанцев в Карамахи вкопали их в землю на полутора-двухметровой, а то и большей глубине — образовавшиеся ходы спокойно выдерживали обстрел 120 миллиметрового миномета. Такие ходы вели ко всем огневым средствам периметра, к штабным и складским зданиям, к стоянке для техники, возможно, что и за периметр они вели. Там, где нужно было вести оборону — выкопали экскаватором траншеи, сверху положили бетонные плиты, а потом еще присыпали жесткой, каменистой горной землей. Все здания, какие были в периметре, завалили землей по самую крышу, оставив только бойницы, а на крышу положили бетонные плиты и опять землю. Даже если предположить, что кто-то прорвется в периметр — каждый такой дом сможет исполнять роль ДЗОТа. Закрытым был даже машинный парк.
Наконец, если предположить такое, что прорван будет второй периметр — оборону можно было держать на третьем. Это — сплошная цепь перекрытых траншей, подземных ходов из труб, ДОТов с пулеметами и автоматическими гранатометами. В отличие от второго периметра, у которого было слабое место — КП, ведь нужно же было въезжать и выезжать машинам, хотя КП по укрепленности напоминал крепостные башни и прикрывался танком — в третьем периметре таких слабых мест не было, он был сплошной и по устойчивости превосходил любой из стандартных блокпостов.
«Медведь» свернул к ППД, не доезжая «Ферганы», до него с трассы была больше чем километровая дорога. В бронекузове не было окон, даже смотровых приборов не было — и Юрьев не мог просто себе и представить, к какой крепости они подъезжают.
Пропетляв между уложенными змейкой блоками, бронеавтомобиль подъехал к укрепленным воротам базы. Вся проверка свелась к тому, что Репей высунул свое рыло из кабины и продемонстрировал его «привратникам ада», после чего вначале убрали большой и длинный стальной брусок — засов, затем отъехали в сторону и сами ворота…

Когда выгружались — сержант Юрьев был потрясен. Даже сложно слово подобрать — насколько он был потрясен той циклопической картиной долговременных укреплений, которые развернулись перед его взором. Когда он ехал сюда, ему сказали, что обстановка здесь примерно, как в Дагестане или Ингушетии, ни мира, ни войны, мелкие банды, с которыми вполне можно справиться. Сейчас же стало понятно — по вооружению людей, по размерам и конструкции огневых точек и рубежей обороны, по зарытым в землю зданиям, — что здесь полным ходом готовятся к долгой, тяжелой, кровопролитной войне. Готовятся даже сейчас — в одном месте работал знакомый желтый «Т-130», самый распространенный строительный гусеничный бульдозер СССР, а еще в одном — работал экскаватор, его самого не было видно, но было видно взметающийся вверх ковш, наполненный породой.
— Второй уровень укрытий делаем, — сказал бесшумно подошедший со спины капитан, — пять метров заглубление, бетонные перекрытия — бомбежку выдержит. Полностью независимый от первого уровня.
— Тащ капитан! — бодро сказал выгрузившийся из бронемашины Репей.
— Топайте в казарму. Щас представимся старшему по званию и придем. Увижу хоть одного бухого — всех вы…у.
— Так точно.
— Пошли, сержант.
Они пошли по заглубленной до пояса широкой траншее — здесь вообще не было нормальных дорожек, только траншеи той или иной глубины, перекрытые или не перекрытые, капитан по пути иногда здоровался со встречными — их было мало, по пути встретили только двоих, видимо, все были в тех или иных нарядах или на выезде. Здание штаба, видимо, было одноэтажным — но понять, так это или нет, было невозможно, потому что и оно было присыпано до верха землей и укреплено, а вход, получается, был через подвал, и там тоже работали. Часового на входе не было, капитан просто толкнул дверь и вошел. Внутри везде горел свет, было темно — причем по-особенному темно, как темно бывает только в подземелье, даже со светом. Человек всегда чувствует подземелье, откуда при случае и не выбраться, — видимо, инстинкт.
— Тут какой-то колхоз был, — сказал капитан, — когда-то. Когда мы пришли — ни хрена тут уже не было. Только разруха.
— А куда все делось?
— А хрен его знает. Люди говорят — бунтовали тут, Фергана же рядом, долина. Вот всех и прижали… к ногтю.
Поднявшись по самодельной лестнице на второй этаж, капитан уверенно прошел по коридору, задержался у двери без таблички.
— Значит, щас я, потом приглашу. Батя у нас толковый, но не любит, когда мямлят. Отвечай коротко и по делу.
— Есть.
Постучав, капитан открыл дверь и скрылся за ней.
А вот сержант уже начал жалеть о том, что вообще ввязался в это дело. Он был из небогатой городской семьи, батя пил, мать его из дома выгнала, торговала на рынке. Шансов не было, заработка было все меньше. Когда-то давно и отец, и мать работали на заводе, городок был небольшой, но в советские времена на такой городок всегда был завод и даже не один — потому что везде, где живут люди, должен быть завод, и все должны работать. Когда наступила эра демократии — генеральный директор завода как-то вдруг стал его собственником, но собственником хреновым, все разорил. Сейчас из всего завода работал только один цех, а все остальное, в том числе огромные склады с железнодорожной веткой, продали москвичам. Они устроили какие-то склады, еще и своих понастроили, а в том цеху, где работал отец, сделали супермаркет, моментально разоривший половину торговцев на базаре и сделавший неизбежным разорение другой половины торговцев, только не сразу, а попозже. Вот так вот… новая жизнь вторгалась в старый, с пятисотлетней историей городок, и получалось, что львиная доля жителей этого города никому и не нужна. Вот как-то так получалось — раньше все были нужны, на заводе даже рабочие руки постоянно требовались, директор ездил договариваться с начальником расположенной неподалеку колонии, чтобы дал бесконвойников. А начальник колонии ругался, что бесконвойников у него больше нет, и он дал всех, кого мог, а директор слезно умолял, говоря о горящем плане, потом ставил на стол неотразимый пол-литровый аргумент с зеленой этикеткой, и стороны приходили все-таки к общему знаменателю. Тех, кто работал на заводе, уважали: они были кормильцами семей, и само слово «заводчанин» звучало гордо. А потом вдруг раз — и все вдруг стали никому не нужны, и самые «хлебные» места теперь в городе были — на большой лесопилке одного бизнесмена, который начинал с колхозной лесопилки, на которой пилили лес для себя колхозники, а теперь там был целый цех, отправляющий продукцию даже в Японию, потом на складе этих самых москвичей — он очень удобно стоял, можно было переваливать грузы, идущие из Европы, и кормить ими Москву. Еще было выгодно работать в милиции, и очень уважаемыми людьми стали те, кто работал в колонии, — непыльная работа, а платят хорошо, с надбавками, форму дают, да и уголовники… за бутылку беленькой три цены платят. Еще, кстати, королями жили те, кто гнал самогон… а вот заводчанам уже места в этой жизни не было. Владимир Юрьев не хотел работать ни в одном из этих мест, решил пойти в ФСБ, в погранвойска — но почему-то не взяли, а вот в армию по контракту — взяли. Но все равно… он не ожидал так вот сразу… попасть на войну… и ему было страшновато, хотя он это и скрывал.
А в том, что тут была война, — он уже не сомневался.
Из кабинета высунулся капитан.
— Заходи.

Батя оказался один в один похож на его дядю двоюродного, дядю Митю, который пытался как-то фермерствовать на куске земли брошенного колхоза. Полноватый, между сорока и пятьюдесятью, с хитрым выражением простого крестьянского лица и красными прожилками на сплющенном, «картошкой», носу. Одет в полевую форму без знаков различия. Диссонансом было только то, что на голове не было ни единой волосинки — брит наголо.
— Сержант Юрьев, представляюсь по случаю прибытия для дальнейшего прохождения службы, — несколько не по Уставу отрапортовал сержант.
Батя внимательно смотрел на него, в кабинете был полумрак, отчего лицо его казалось серым, как и у капитана.
— Как зовут-то? — спросил он.
— Владимир.
— А по батюшке?
— Сергеевич.
— Откуда?
Сержант назвал город, который не был на слуху и который никого не интересовал.
— Служил?
— Так точно.
— Где?
— Срочку… на Дальнем Востоке, потом в училище пошел. Из училища — в сержантскую учебку.
— Что за училище?
— Челябинское, танковое…
Батя сказал длинную фразу на каком-то языке, которого Юрьев не понимал.
— Не понял?
— Никак нет.
— Сколько курсов окончил?
— Три, товарищ…
Батя разразился фразой теперь уже на родном. Великом и могучем — матерном.
— Разогнали?
— Так точно. Сказали, кто хочет — в сержантскую учебку, сержанты нужны.
— Учебка там же?
— Так точно.
— Кто преподавал?
Сержант назвал несколько фамилий, батя никак не отреагировал.
— Ты на кого учился?
— Командир танка.
— Справишься?
— Наверное, да.
— Стрелять — как?
— Ну… учили.
Батя тяжело вздохнул.
— За дверью подожди.
Когда за молодым захлопнулась дверь — командир батальона, майор Фатыч, вперил тяжелый, давящий взгляд в своего подчиненного — мало кто мог его выдержать. Но капитан — выдержал, глаз не отвел.
— Ты о…ел?!
— Товарищ майор, а где пополнение брать? Пьянь да рвань.
— А это — пушечное мясо!
— Научим. Нас ведь когда-то так же учили, тащ майор. Лучше с нуля, чем со всяким б…ством разбираться.
— Научим… — проворчал батя. — Ты его кем?
— По штату — замком мне, он сержант.
— Да его у тебя сожрут.
— Подавятся.
— Уверен?
— Уверен. Я сам таким же когда-то был.
— Так и обломали рога.
— Новые нарастут.
Батя снова тяжело вздохнул — с пополнением и в самом деле было хреново. Оскудела земля русская богатырями.
— Раз так — за него отвечаешь.
— Есть.
— Проверь, как стреляет. Сегодня же.
— Есть.
— И потом… скажи Миронычу, пусть по танку с ним полазает. Если толковый пацанчик — лишним не будет…
— Так танков же лишних нет, тащ майор.
— Моя проблема.
— Так точно. Разрешите идти?
— Иди… с глаз моих долой…

Капитан вышел из кабинета, коротко бросил «за мной». Вышли из штабного здания, попетляли по траншеям, пока не дошли до курилки. Яма, посыпано песочком, в центре ведро — окурки бросать. Все культурно.
Капитан вытащил пачку «Петра», приглашающе протянул.
— Будешь?
— Нет.
— Не куришь, что ли? — изумился капитан.
— Нет, товарищ капитан. Не курю.
— И что… не пробовал?
— Ну… было пару раз.
Капитан спрятал пачку в карман, усмехнулся, тяжело хлопнул по плечу.
— Молодец. У меня в группе не курит никто. Кто жить хочет. Местные курево за километр чуют, даже если не куришь. Если куришь — и за два. Понял, куда попал?
Думать, как ответить, было некогда, поэтому Юрьев ответил просто:
— На войну…
Капитан коротко хохотнул.
— И в самом деле, на войну. Тут такие дела творятся… Короче, я капитан Белый Олег Станиславович, командир нештатной рейдовой группы особого назначения. Позывной — Заяц, кликуха — та же. Здесь у всех должны быть клички, настоящее имя и фамилию лучше вообще забыть, потом поймешь почему. Задачи группы — борьба с терроризмом, ликвидация особо опасных бандглаварей, борьба с басмачеством, перекрытие троп доставки наркотиков, уничтожение наркокараванов и наркокурьеров. Часть задач группы являются противозаконными, отдаваемые приказы нигде не фиксируются. В плен сдаваться нельзя — не только нам, но и вообще кому-либо. Последнего, кто сдался, — изнасиловали все вместе, потом посадили на кол. В качестве привилегий — жрачка от пуза, делай, что хочешь, никаких нарядов — только рейды и засады. Работа такая — день отдыхаем в расположении, день — в поле. Выслуга — год за два, боевые — по пятнадцать суток — но с гарантией закрывают, больше, увы, — только в штабе. Наркотики на базе запрещены, на первый раз посадят в зиндан, на второй раз — поганой метлой. В группе ты рядовым бойцом быть не можешь, потому как сержант — но у меня нет замка. Заместителя командира группы. Личный состав — сам видел. Либо ты их сожрешь — либо они тебя. Полкопосыльцев здесь нет — только полководцы, из офицеров в поле бывают все, даже батя. Если не устраивает — со следующим конвоем обратно в Ташкент отправлю. Поедешь нефтяников охранять или еще куда. На блоках, к примеру, стоять, как тот соловей-разбойник — на перекрестке дорог сидел, свистел и дань взимал. Ну?
Больше всего, чего бы сейчас хотелось Юрьеву, — хоть немного подумать, разложить свалившуюся на него груду кирпичей, каждый по своему месту.
— И думать долго нельзя, — сказал капитан, — в поле думать некогда. Или ты — или тебя. Решение принимается максимум на счет «три». Раз…
— Согласен, — сказал Юрьев, сам не зная почему.
— Ну и дурак, — вдруг сказал капитан, — сам не знаешь, на что согласился. Пошли.

Несмотря на не такое уж большое пространство, отведенное под базу, — на базе был отличный стрелковый полигон, такой, какого нет во многих учебных центрах. Это была яма длиной примерно сто пятьдесят метров, шириной двадцать пять и глубиной аж шесть — весь грунт вынули отсюда экскаватором и пустили на укрепление строений и на вал второй линии обороны. Рядом была вырыта еще одна яма той же ширины, глубины метра три и длины метра четыре. В эту яму вели ступеньки, выкопанные в грунте и утоптанные, в яме стояли столы для сборки-разборки и разряжения оружия и большой ржавый контейнер, закрытый на висячий замок. В самой яме были несколько огневых рубежей, отделенных друг от друга где рядами покрышек с землей внутри, а где — просто барьерами из земли, и были мишени. Самое главное — полигон был устроен так, чтобы в нем можно было стрелять на триста шестьдесят градусов из всего, в том числе из пулемета «ПК» без риска, что пуля полетит куда-то не туда — а как, шесть метров глубина! Управления мишенями не было, сами мишени были простые, бумажные. В конце полигона была имитация дома — стены и положенная сверху бетонная плита. Дверь была выбита.
— Из чего учили?
— Сотый у нас был, «АК семьдесят четыре».
— Подствольник?
— Нет.
— «ПК»?
— Стреляли, — со вздохом сказал Юрьев.
— Сколько?
— Сотку выпустили.
Капитан выразился кратко, но нецензурно.
— «Стечкин»?
— Как факультатив, дали магазин выпустить.
— «ПЯ»?
— Это учили.
— И сколько?
— Патронов двести дали отстрелять.
— «СВД»?
— Я же не снайпер.
— Тяжелое? АГС там, «ДШК».
— Никак нет.
— Так что же у вас, б…, за училище такое, — сорвался капитан, но тут же пришел в себя: — Ничего. Научим. Жизнь заставит. «Семьдесят четвертый», говоришь, знаешь?
— Так точно.
Капитан полез за ключом, отпер замок на контейнере. Вытащил старый «АКС-74», еще с рамочным прикладом и деревянным цевьем.
— Такой?
— Никак нет. У нас приклад другой, и пластик.
— Почти такой же. Этот c длительного хранения пришел, восемьдесят второй год. Тогда еще такого бардака не было, как надо делали. Держи!
Сержант принял автомат, покачал в руках — развесовка у училищного была точно такая же. В прикладе у этого — изолентой был замотан ИПП.
— Правила такие. Двадцать мишеней, на время. Потом… там лестница есть, внутри, в здании… увидишь, в общем. Бегом — ко мне. Как только добежишь — секундомер выключается. Вопросы есть?
— Никак нет, товарищ капитан!
— А вот это брось. Нет здесь ни товарищей, ни капитанов. Есть Заяц. Понял?
— Так точно.
— Смотри, ногу не вывихни. По сигналу — прыгай, и вперед.
— Това… Заяц, а сколько тут лучшее время?
Капитан усмехнулся.
— Потом узнаешь. На исходную!
Сержант подошел к черте, отмеченной белым, вкопанным в землю кирпичом, поставил на него носок ноги. Автомат с разложенным прикладом — к плечу, все-таки чему-то их, но учили в учебке.
За спиной оглушительно бахнул пистолет, так что сержант дернулся.
— Вперед! — оглушительно заорал Заяц.
Внизу оказалась не ровная земля, а груда битых кирпичей; Юрьев жестко приземлился на нее, удар был неожиданным, болью прострелило ногу… красная волна боли в глазах… вывих, перелом?.. вперед. Вперед! Он с трудом, но удержался на ногах и увидел мишени, хромая — каждый шаг отзывался взрывом боли — подбежал к огневому рубежу, от боли мутилось в глазах. Выстрел, еще один… мишени были не стандартные, просто листки из принтера с распечатанными душманскими рожами… еще выстрел, еще. На шестом автомат заклинило, он жал на спуск, но выстрела не было, проклятый автомат не стрелял. Через пару секунд он догадался передернуть затвор, выбросить несработавший патрон, еще выстрел, еще, снова осечка! Снова рывок затвора, палец жмет на спуск — и снова осечка! От боли слезились глаза, хотелось выть, плакать, хотелось бросить этот чертов автомат и топтать его ногами. Дистанция была детской, от тридцати до сорока метров, он поразил все мишени и побежал… похромал дальше. Выскочил на второй рубеж, мишень оказалась совсем рядом, в двух метрах, никто и никогда не учил их стрелять из автомата на два метра, он выстрелил в мишень, и она почему-то оглушительно бабахнула, плеснула огнем ему в лицо, сожгла волосы, он упал на землю…
— Вперед! — заорали со спины.
Поднялся, подхромал к следующему рубежу, начал стрелять. В этот момент позади оглушительно ударила очередь, визг рикошетов и звук рядом летящих пуль, он обернулся, вскинул автомат — но никого, кроме стены, не увидел. Отстреляв еще пятерых противников, он побежал дальше. Проблем он ждал у третьего рубежа, уже понял, что это за полигон и кто его делал, — но проблемы начались раньше. На уровне щиколоток была натянута тонкая, но прочная проволока, он не заметил ее и с размаху ахнулся о землю, раскровянив себе нос, палец инстинктивно нажал на спуск, и автомат бахнул, визгнул рикошет… так можно и в ногу себе засандалить. На третьем рубеже осталось только три мишени, он поразил их, потом похромал в помещение, сложенное из железобетонных плит. Там тоже была «растяжка», но он ее заметил, даже в темноте, и переступил, пусть и потерял на этом время. Освещения не было… темно, как в склепе, он еле обнаружил мишени и поразил-таки их. Тыкаясь, как слепой кутенок, он нашел-таки дверь, толкнул ее — за дверью был лаз, в котором надо было идти, согнувшись в три погибели, а за лазом был колодец, ведущий наверх. И в колодец был сброшен… даже не канат, как можно было бы предположить, в колодец был сброшен толстый старый трос, по которому хрен залезешь, и шесть метров — до поверхности. Но делать было нечего — обдирая руки и отталкиваясь от колодезной стенки больной ногой, скрипя зубами от боли, — сержант полез наверх. Автомат был у него на ремне за спиной.
Заяц ждал его — наверху, он уже вылез из преисподней тренировочного комплекса, где-то раздобыл стул и сидел на нем с независимым видом, что-то грыз. Когда его новый заместитель — с разбитым в кровь лицом, сожженными бровями и волосами, вывихнутой ногой и ободранными о трос до мяса руками подхромал к нему — капитан, не торопясь, достал из кармана секундомер, щелкнул кнопкой, покачал головой.
— Ташкент? — то ли спросил, то ли предложил он.
Трудно передать все те чувства, которые владели в этот момент сержантом. Злость, обида, чувство собственной ничтожности, очень много боли. Все это выразилось в два слова, которые он не сказал, а выхаркнул в лицо своего командира:
— Хрен вам!
Заяц повел шеей, будто она у него затекла, потом достал платок, протянул сержанту.
— Ты не поразил одну мишень.
Ничего удивительного в этом не было — в доме ни хрена не было видно.
— Да? А откуда вы знаете?
— Видел. Пойдем, покажу, перед тем как ты пойдешь в санчасть.
Вместе с капитаном они спустились вниз, капитан протянул руку:
— Держись за руку и посмотри — что было у тебя за спиной, когда ты так лихо прыгнул на кирпичи. Ногу не сломал?
— Нет… наверное.
— И то дело. Но если бы и сломал — право, это небольшая цена за такой полезный урок в жизни. Держись и смотри.
Держась за руку капитана, сержант наклонился над трехметровой стеной и увидел, что прямо у него за спиной, там, где была куча камней, — был пришпилен еще один листок, на нем была напечатана рожа Осамы бен Ладена.
— Посмотрел?
— Черт…
— Давай автомат.
Капитан положил автомат на стол.
— Все это — сделано не просто так. Это делали я, Батя, другие офицеры. Потому что учить можно двумя путями. Можно до озверения пичкать вас теорией, а потом выводить вас на стрельбище, где вы будете учиться стрелять «на тридцать три» и поражать движущиеся мишени. Вы можете стрелять по картонкам, пока не набьете синяк на плече, как духи, — но в бою вы ляжете. Потому что это жизнь. Но если же вы расквасите нос и сломаете ногу на полигоне — вы кое-что поймете в этой жизни, и это всегда будет с вами. Понял?
Сержант кивнул.
— Ты сделал сегодня семь ошибок. Любая из них в бою может убить тебя, понял? Скажи, какие ошибки ты сделал?
— Не смотрел под ноги?
— Верно. Даже если ты бежишь — всегда смотри под ноги, либо успевай это делать, либо не беги. Если ты идешь в колонне — тут не страшно, тут первый смотрит только себе под ноги, а по сторонам — второй. Но если ты один… даже под огнем лучше передвигаться шагом, если ты не умеешь смотреть и под ноги, и по сторонам одновременно — растяжка не пощадит. Что еще?
— Бен Ладен.
— Ошибка номер два. Всегда смотри за спину. Всегда знай, что делается у тебя за спиной. Даже если кто-то тебя прикрывает, все равно будь внимателен. Что еще?
— Камни?
— И это ошибка. Никогда никуда не бросайся очертя голову, продумывай каждый свой шаг. Мы в горах — перед тем как прыгнуть куда-то, схватиться за что-то, опереться на что-то — внимательно посмотри, оцени, насколько это крепко и прочно. Иначе рано или поздно сорвешься в пропасть. Что еще?
— …
— Не знаешь. Тогда я скажу. Четвертая твоя ошибка — это автомат. В магазин я специально положил несколько патронов, из которых высыпан порох. А может получиться так, что кто-то подложит тебе патроны, в которых не порох, а пластид — и тогда тебе оторвет голову при выстреле. Никогда не иди в бой с чужим автоматом, вообще с оружием, которое ты не знаешь, не бери оружие без проверки у незнакомых людей. И никогда никому не давай свое оружие без присмотра.
Пятая твоя ошибка — это взрывающаяся мишень. Всегда стреляй очень осторожно. Когда только начинали — мы тоже допустили ошибку. За мишенью — порох в пластиковом стакане, он-то тебя и обжег. А когда мы это сделали первый раз — под руку нам попался стеклянный пузырек из-под лекарства, и кое-кому с трудом спасли глаз.
И шестая твоя ошибка — это то, что ты упал. Если бы я не крикнул — ты бы не поднялся. Никому никогда не позволяй сбить себя с ног.
Капитан замолчал.
— А седьмая?
— Седьмая… — капитан усмехнулся, — не понял еще?
— Никак нет.
— Седьмая ошибка — это то, что я предложил тебя поддержать над пропастью, и ты протянул мне руку. Я не стал отпускать — а надо было бы. Хоть ты и сломал бы при этом ребра, возможно, и голову бы разбил — но этот урок стоит всех предыдущих, вместе взятых. Ты видишь меня впервые в жизни, сержант, — но, тем не менее, ты доверился мне настолько, что, не раздумывая, вручил мне в руки твое здоровье и, возможно, — жизнь. И это несмотря на то, что я обстрелял тебя в лабиринте, и ты должен был помнить об этом. Если ты доверяешь мне потому, что на мне есть форма — очень напрасно. Здесь полно ублюдков, которые носят и форму, и даже ордена на ней — только доверься, и пропал. Есть одна хорошая поговорка на Кавказе — только стань бараном, а волки тут как тут. Не верь никому, сержант, никому и ничему. И никому не протягивай так руку. Только так ты отправишься отсюда домой живым и здоровым, а не в «Черном тюльпане». Надеюсь, ты этот урок усвоишь с моих слов, без сломанных ребер. Пошли, покажу, где медпункт.